Смотрю ему в глаза и будто бы ширюсь в пространстве, столько всего переполняет.
Но едва мы делаем первые шаги, музыка с каким-то странным переходом, будто в спешке, сменяется, и зал заполняет поразительно знакомая и вместе с тем неизвестная мне мелодия.
Неизвестная ровно до того момента, как по пространству расплывается бархатный голос Фрэнка Синатры.
Слова, что он произносит, надвигаются на нас, словно медленный прилив.
Over and over, I keep going over the world we knew [1]...
Он поет о времени, что ускользнуло сквозь пальцы. О воспоминаниях, что не стереть даже самыми отчаянными попытками. О мире, который когда-то был, но теперь стал всего лишь тенью в сердце. О том, как он вновь и вновь возвращается к прожитым моментам, переживая их заново — каждый взгляд, каждый жест, каждый шаг влюбленных, запечатленных в золотых всполохах прошлого. О потере и о вечном поиске того, что уже невозможно вернуть. О боли осознания, что даже если прошлое можно пересматривать в своей памяти, изменить его нельзя. О сладком проклятии любви, которая не исчезает, а лишь рассыпается эхом в душе, заставляя снова и снова проходить через все, что когда-то было самым дорогим.
Естественно, меня пробирает до самого дна. И Диму тоже.
Это слишком личное. Слишком настоящее. Слишком близко к сердцу.
Over and over...
Прошлые жизни проступают в этом зале как призраки. Вспышками оживают фрагменты — и те, которые мы помним, и те, которых еще нет в сознании, но хранит наша душа.
Мы снова и снова встречаемся, снова и снова проживаем один и тот же круговорот любви и потерь.
Дима ведет меня в танце твердо, но нежно, ведь в этих движениях горит целая вечность. Мы кружимся, ощущая вес прожитых судеб: всех несказанных слов, всех пролитых слез, всей заглушенной боли.
Его пальцы сильнее сжимают мою руку, и я инстинктивно шагаю ближе, как будто сохрани мы положенное расстояние, нас снова разорвет время.
Мир, который мы знали, разрушался уже шесть раз. Но в этом мгновении — только мы.
Не грехи прошлого. Не призраки. Не рок.
Только дыхание Димы. Только его глаза. Только жар его тела.
Я не могу думать о зале, о людях вокруг, о том, что их взгляды прицельно впиваются в нас.
Меня заботит лишь то, что происходит между мной и Фильфиневичем.
То, как наши тела двигаются синхронно, без единой фальшивой ноты. То, как его дыхание касается моей щеки, когда он чуть склоняется ко мне в очередном движении. То, как его ладонь, гуляя по моей спине, опускается чуть ниже дозволенного.
Over and over, I keep going over the world we knew...
С каждым аккордом зал становится все дальше.
С каждым движением нас становится все больше.
На кульминации мелодии Дима слегка меня раскручивает, оставляя одну секунду для безопорного движения, чтобы тут же притянуть обратно. Мягко, но властно. И я сама прижимаюсь еще ближе. Ближе, чем это допустимо в обычном танце.
— Дима... — шепчу я, вглядываясь в то, что тлеет в его глазах. — В этот раз ведь все иначе, правда? В этот раз нас хватит друг на друга?
Я почти верю.
А когда Дима опускает голову, приближаясь так, что кончиком носа касается моего виска, я уже знаю — он верит тоже.
— Непременно.
[1] Перевод строк из песни «The World We Knew»: Снова и снова я вижу тот дивный мир.
32
Эта дорога не имеет конца.
© Амелия Шмидт
1957 г.
Поручение комсомола — всегда большая ответственность, влекущая за собой целую бурю эмоций.
Гордость. Воодушевление. Трепет.
Глубокое чувство принадлежности к великому делу и неудержимое стремление оправдать доверие.
Такие волнения меня одолевали во время первого визита на передовое предприятие. Но сегодня, как ни стыдно признаться, мой комсомольский пыл гаснет под гнетом переживаний другого рода.
Это какое-то помешательство. Знамение. Судьба.
Я выпросила у мамы платье и подкрасила ее тушью ресницы… С утра надеялась, что этот день станет особенным, хотя чем именно — объяснить себе не могла.
Чего я жду? Не понимаю.
— Канат — это не просто металл, — рассказывает бригадир, легко перекрывая своим отменно поставленным голосом ударный стук станков, работу которых слышно даже за пределами цеха. — Это сотни волокон, сплетенных в одно целое. И мы здесь — такие же. У нас нет мелких задач, нет второстепенных людей. Каждый понимает: если ослабнет один — рухнет все. Вот почему мы работаем плечом к плечу. Вот почему каждый здесь знает цену труду.
Я торопливо записываю сказанное в тетрадь и, поднимая голову, в очередной раз осматриваю цех.
И это случается.
Он появляется.
Сердце тут же срывается, ускоряя ритм настолько, словно стремится слиться с гулом работающих станков.
Мамочки…
Я не знаю, что со мной происходит, но в груди разливается немыслимое, сродни жару, тепло. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного , а потому вместе с волнением ощущаю смятение и растерянность.
Фигура Дмитрия Эдуардовича — директора «ФИЛИНСТАЛЬ» — выделяется даже среди кипящей работы цеха. В нем нет показного величия, но есть природная, несгибаемая уверенность. Движения точны, взгляд сосредоточен. Кажется, что все вокруг него незримо, но неизменно подчиняется четкому порядку.
Я замираю, забыв про записи, про бригадира, про шум станков. Просто смотрю, вбираю, впитываю… И вдруг осознаю, что настолько захвачена присутствием этого человека, что оторвать взгляд невозможно.
Меня пленит странное, почти противоестественное чувство. Будто все вокруг утрачивает свою значимость, а вся моя жизнь сходится в одной-единственной точке — там, где он.
Дмитрий Эдуардович оборачивается, и наши взгляды встречаются.
Мгновение. Ослепляющий миг откровения, в котором между нами гаснет расстояние.
Внутри меня вспыхивает нечто неведомое, но до боли знакомое. Словно зов из далекого прошлого пробивается сквозь толщу забвения, требуя признания.
Разве такое возможно?
Дмитрий Эдуардович старше меня. Лет на тридцать, не меньше. Серьезный. Основательный. В каждом движении — военная выправка, в чертах лица — печать прожитых лет. Глубокий шрам на виске, не портящий, а словно дополняющий его облик.
Меня охватывает дрожь, когда я ловлю себя на желании подойти ближе. Рассмотреть, узнать, понять, сколько еще шрамов оставила на нем прошедшая война.
Отчего же сердце так пронзительно стучит? Почему мысли путаются, будто в них вплелось что-то чуждое, непостижимое, но удивительно родное?
В направленном на меня взгляде не может быть интереса. Не того, который способна вызвать юная девушка. Он Дмитрию Эдуардовичу не свойственен. Я это чувствую подспудно. Как и то, что в нем живет нечто большее, чем просто интерес.
Что-то такое, что было еще до нашей встречи.
Замираю, боясь разрушить этот хрупкий миг.
Он тоже стоит неподвижно.
Воздух сгущается. Становится убийственно плотным.
И что-то внутри меня откликается.
Неясный страх. Смутное, почти болезненное волнение.
Зачем я здесь?
Я ощущаю себя раскрытой, разоблаченной.
