Елена Тимохина – Мастера заднего плана (страница 9)

– Нет там денег. Видел бы ты его квартиру, сплошная нищета. Жена – учительница, тянет изо всех сил. Теперь мне его на себе тащить. Вот удружил друг Володенька!

– Тот человек пробовал заняться другим делом?

– Да. Это ему и без меня советовали.

Я молчал. Все, что надо, я и так знал. Фамилия того пациента Кузьмин. Как только Слава начал специализироваться на лечении психиатрических заболеваний, швейцар из министерства стал одним из первых его пациентов. А порекомендовал его Владимир Ильдасов.

Не понимая, что происходит с пациентом, доктор терялся в догадках:

– Ты бы духов своих поспрашивал насчет него. Очень нужно. Долго он не выдержит. Руки на себя наложит. Или жена его. Я-то страдаю за какие грехи?

Я промолчал. Рассуждать о духах не хотелось. Мне предстояло искать свидетельство их существования. Володя был материалистом и ничего не принимал на веру, и пока я не предоставил ему доказательств, меня считали обманщиком.

Судя по рассказам дяди Славы, заболевание Кузьмина обострилось с того года, когда он вышел на пенсию. Чем он тогда занимался, доктор толком не знал, да и я лишь изредка встречал его в министерстве, куда он заходил по старым делам. Я как-то спросил служащую, что он тут делает, но она только зыркнула на меня подозрительно: болтать тут запрещалось.

Раньше, когда я был маленьким, и дядя не доверял мне ключи от квартиры, после школы я шел к нему на работу и получал ключи у Кузьмина. Он служил швейцаром, и в его каптерке на кожаном диване я делал уроки. Мебель притащили из конторы времен октябрьской революции. Потом мой старший друг по секрету сообщил, что набрал обстановку из брошенных домов. Даже часы там тикали, но они выглядели так страшно, что я старался не глядеть в их сторону.

Теперь, когда я заглядываю в комнатку вахтера по старой памяти, тех часов больше нет, а диван и стол стоят на прежних местах. Швейцаром работает другой человек, но ключи мне выдает Матрохина. Мой дядя параноик, каждый месяц он ставит на замок новую личинку и меняет ключи. Так что за новыми ключами приходится идти к нему на работу.

Башня МИДа недалеко. Сначала я захожу в бюро пропусков. Тут всегда толпится народ.

Администратор приветствует меня как хорошего знакомого. Улыбка у нее усталая. Около кабинки ждали двое. Они никак не могли решить свой вопрос, и вахтерша бегала по их делам, игнорируя остальных посетителей. Когда же она созвонилась с кем-то и подписала пропуск (опять 5 минут отсутствия), этим жопохватам потребовалось еще куда-то попасть. И все люди, у которых имелись свои проблемы, не дали этим агрессорам отпор. А с ними и я. Вот, что меня расстроило. Я стоял в очереди и ждал, как все.

Потом кто-то попробовал возразить, но ему ответили:

– Подождите, через 10 минут освободимся.

Пользуюсь случаем осмотреться. За много лет вестибюль не изменился и напоминал всё ту же сказочную пещеру: над головой нависают массивные сталактиты, и вся эта бронза с хрусталем качаются над головой. Я попытался отколоть кусочек мрамора, но высокая прочность плиты не поддавалась разрушению. Тут хорошо поработали отделочники.

Свое учреждение Володя называл цирком с конями, но если и так, то швейцар выступал в роли клоуна. Тип с красным лицом, страдающий от давления, корчил улыбку. Его ухмылка внушала у меня опасения.

– Куда вы направляетесь?

– Я обязан вам говорить? – внешне держусь спокойно, но внутри меня все клокочет.

– Нет, но, если вы скажете, я смогу вас проводить.

Отвечаю, что я лучше подожду, пока за мной придут. Так надежней.

Поворачиваюсь к нему спиной, и он вместо пуль всаживает в меня яростные взгляды.

Я вижу то, чего другие не замечают. Нет сомнений, что швейцар работает в паре с дежурной. Он подмигивает, передавая ей меня из рук в руки. Заранее жду беды. И что же? По дядиному телефону отвечает его помощник Матрохин:

– Владимира Тимуровича нет на месте, Евгений Александрович. Я пришлю к вам Екатерину Андреевну.

Мне недолго осталось страдать в одиночестве, посланница уже спускается по лестнице.

– Кто к нам пожаловал? Каков красавчик?! Только костюмчик не мешало бы сменить. А заодно и кроссовки.

– Они чистые, – возражаю.

Раньше мне говорили, что я красив. Волосы и глаза цвета чёрной ночи передались от предков осетин, от прадеда по отцовской линии, если быть точнее. Вот и всё моё богатство. Остальное я заработал собственным трудом.

– Если не торопишься, пойдем, напою тебя чаем.

Предложение не слишком меня радует. Я не хочу идти с Матрохиной, потому что она запрет меня в комнате привратника. Даже если я попытаюсь сбежать, дежурная задержит мой паспорт у себя и не отдаст обратно. Путь к двери мне преграждает швейцар. Я подбираю новые пути отхода и понимаю, что нет ни единого варианта спастись.

– Пройдем со мной, пошепчемся, – Матрохина увлекает меня в подсобку.

Екатерина Андреевна хочет казаться добродушной, но я знаю, что она возглавляет службу безопасности. Может быть, ее цель – заманить меня в узилище с запирающейся дверью, где никто не придет на помощь. Фантазия рисует чудовищные картины того, что меня ожидает. Я вырываюсь, чтобы сбежать, но она крепко держит меня за запястье.

Ее руки чудо как хороши, они струились двумя узкими потоками, разделяясь на тонкие пальцы, которые заканчивались розовыми ногтями. Казалось, только она меня коснется, как лопнет кожа.

Я отшатнулся.

– Не нравится мой лак? – тихо спросила она. – Видел бы черный, с ним было значительно красивее.

Черный лак в учреждении запрещен.

– Владимир Тимурович весь день не мог до тебя дозвониться, – говорит она с досадой.

Спрашиваю, какое у них планируется мероприятие. У них в учреждении – никаких. Она меня не отпускает, намереваясь выполнить свой мерзкий план. Швейцар подтягивается к ней на помощь. Я уже приметил рядом с бюро пропусков помещение неизвестно для каких целей, они подождут, пока я окажусь внутри, а потом захлопнут двери.

Ничего нельзя поделать. Сажусь на диван и жду, что еще она придумает. Видно, вызов застал ее врасплох, и она не успела подготовиться.

– Подожди, у меня важный звонок, – сочиняет она на ходу и выходит.

Дверь закрывается. У них просто мания запирать за собой двери. Проходит время. Ее нет. Я заперт. Стучу в дверь. ответа нет.

– Я умираю, – кричу я и колочу по двери что есть силы.

И когда, по моим предположениям, мне остается жить меньше минуты, дверь распахивается, и на пороге появляется Кузьмин, тот самый швейцар, вышедший на пенсию. Он расправил худые плечи, за ним следовал морозный воздух, как за героем – плащ.

– Тут и не заперто, – говорит.

Теперь я спасен. Он тоже рад:

– Генька, а ты к нам какими судьбами?

Может, всё и не так плохо и мне удалось спастись.

Выглядит Иван Георгиевич не лучшим образом: грязные полосы на лице, заляпанная чем-то бурым куртка (неужели кровь?), джинсы с бахромой на штанинах. Его абсолютно белые волосы, струившиеся по чёрной ткани куртки, казались покрытыми снегом.

Я смеюсь и спрашиваю, почему он так сильно поседел за год. У меня снова хорошее настроение, что я забываю о своих страхах, а заодно – и о необходимости поздороваться.

Кузьмин не торопится отвечать на вопрос (это только на первый взгляд кажется, что он простой, а ведь вопрос с подвохом) и ждет, когда Матрохина и швейцар удалятся. В том, что те двое – сообщники, он не сомневается.

– Здорово, Петроний, – я исправляюсь и обнимаю его.

Он кивает, ведь я только что назвал его тайное имя. потом прикладывает палец к губам и спрашивает у служительницы из отдела пропусков, поступила ли для него справка из отдела кадров. Уу него наготове правдоподобное объяснение, почему он сюда пришел. Пока он толкует о своих пенсионных проблемах, я отхожу к комнате, куда меня только что хотели заманить. Дверь открыта, и я вижу кожаный диван и стол, застеленный газетой. На нем чайник, который до сих пор теплый. Я смеюсь, потому что мне больше не страшно. Иногда лучший способ справиться с опасностью – это шагнуть в логово.

Петроний хлопает меня по плечу, и мы идем на улицу.

– Рад, что видеть вас в добром здравии, а то уже решил, что вы умерли, – говорю я.

Будь со мной родственники, они бы указали на неуместность веселого тона, но сейчас мне так хорошо, что я игнорирую ерунду.

– Ты пока единственный человек, кто не болтает о том, что пенсия пошла мне на пользу. Нет, не пошла.

Пенсия для служащих МИДа – хуже смерти. Иван Георгиевич звонил в отдел кадров, хотел устроиться на службу.

– А ты загорел, – говорю, и он ответил, что ездил в отпуск.

Пока Сочи и Крым мокнут в ливневых грозах, единственное место, где можно принимать солнечные ванны, это горы. Мне показалось, что от Кузьмина и сейчас пахло толстым ковром хвои. Хотя, возможно, у него такой одеколон.

Я поинтересовался, как у него дело с сочинительством. Он увлекался латинской литературой, и мне давно хотелось почитать какой-нибудь его рассказ. Только он сочиняет что-то длинное, вроде трактата., который никак не может закончить, а жаль. Очень бы хотел его прочесть.

Со старым швейцаром у меня нет проблем. Чувствую себя с ним, как в детстве. Мы вспоминаем о том, как я сидел в его коморке после школы, ждал, пока Володя освободится с работы. Пил чай с печеньем, делал уроки. Старик тихо ворчал:

– Говорят про выгорание. Знали бы, как люди заживо горели, писали историю.