Елена Тимохина – Краснознаменный отряд Её Императорского Высочества Великой Княжны Анастасии полка (солдатская сказка) (страница 8)

«А я, напротив, считаю, что вы обещали серьёзно, как и подобает военному офицеру», – возразил Терентьев.

Когда же Пустовойт принялся утверждать, что поскольку они оба находятся за границей, всякое государственное правосудие излишне, офицер заверил, что он ошибается и скоро представится случай в том убедиться.

На следующий день доктор Пустовойт забрал жену и съехал из пансиона, перебравшись в город. Терентьев оказал ему услугу с отелем, но более им не докучал.

Ухудшение здоровья Валерии застало их врасплох. В организме больной что-то произошло, и она отреагировала, как на укол, болезненным содроганием, вызвавшим обильное кровотечение. Пустовойт осознавал, что все идет к концу.

– Голова болит, не могу глаз открыть. Что ты видишь? – шептала она.

– Людей в поездах, они поют, словно едут не на фронт, а на праздник, где их ждет развлечение. Бедняги так гордятся тем, что они солдаты. Но почему ты говоришь на улице по-русски.

– Мне так хочется.

Он произнес стишок, который сочинил в первый день их встречи:

Я живу, ни о чем ни скорбя.

Здравствуй, Лера, я рад нашей встречи,

а ведь мог бы не встретить тебя!

Лера привстала и принялась задавать вопросы. «Как ты думаешь, на поезде будет безопасно? А если попробовать по воздуху? Существуют дирижабли». Почему-то в последний день жизни ее интересовали вопросы безопасности, и не существовало ничего важнее, достигнет ли мира Россия в противостоянии с европейскими державами. «Странно. Мы же поддерживали хорошие отношения с Германией. Во всем виновата Сербия, она вечно что-то затевает. Я горжусь тем, что русская. Почему ты говоришь по-немецки. Нелегко тебе будет, Николушка», – прибавила она.

Отведя доктора в сторону, Регер предложил позаботиться о гробе. Пустовойт сказал, чтобы он делал, что считает нужным.

– Прислать священника?

– Нет.

Валерия бредила. Потом тяжело дышала. Потом отошла. Как медсестра она знала, что за порогом ждать уже нечего, но у неё не хватало сил, чтобы вынести это.

Доктор закрыл ей глаза.

Его жена происходила из пензенских старообрядцев беспоповцев, дома высокого класса сызранские иконы. Доктор сам прочел молитву.

Покой Господи, душа усопшей рабы Своей Валерии, (поклон). И елика в житии сем яко человецы согрешиша. Ты же яко человеколюбец Бог прости их и помилуй (поклон). Вечныя муки избави (поклон). Небесному Царствию причастники учини (поклон). И душам нашим полезная сотвори.

Спаси Бог!

Несмотря на долгое ожидание предстоящего события, Николая Васильевича потрясла внезапной кончина жены. Хотя признаков улучшения он не наблюдал, по его расчётам, она могла прожить дольше. Он волновался и нервничал, подозревая криминальную подоплёку ее смерти, в которой винил Софию. Требовалось сделать химический анализ.

– Никого не пускайте, – наказал он консьержу перед уходом.

Он объяснил, что прикасаться к телу умершей запрещает ее религия. Ни в чем нельзя было быть уверенным, имея дело с таким боязливым стариком, как Йозеф, но к религии тот относился с почтением.

В больнице Св. Андрея доктора Пустовойта хорошо знали. Он сразу отправился в лабораторию. Его спросили, помочь ли ему. Нет, он справится сам.

В тканях жены он нашел следы рвотных орешков – семян чилибухи. Она умерла от стрихнина.

У подъезда аптеки со стеклянными шарами стоял аптекарь, он поднял глаза на Пустовойта и вопросительно замер, ожидая вопроса. Пустовойт спросил про Софию – нет, горничная сюда не заходила, потом про Миранду – нет еще раз. Лицо аптекаря изменилось. На нем появилось выражение брезгливости – он понимал, к чему клонит доктор. Уж не был ли он осведомлен о том, что после смерти жены вдовец кинулся в лабораторию делать анализ? Он открыл рот, собираясь сделать какое-то замечание, но доктор уже шагал по улице.

В эту тайну оказался посвящен только доктор Воглер, который работал в лаборатории больницы, но он занимался своей диссертацией и едва ли интересовался действиями коллеги, который часто пользовался услугами больницы, поскольку тут проходила лечение его жена.

Николай Васильевич осматривал личные вещи покойной Валерии и не мог найти ее записную книжку, которую она звала картой назначений. Ей, бывшей медицинской сестре, казалось вполне естественным записывать название лекарств, назначаемых доктором Фишером, и когда муж предлагал ей испробовать средство, которое имело хорошие отзывы, она также вносила их в свой журнал. Сам Пустовойт не раз пользовался ее записями, чтобы убедиться, являются ли совместимыми лекарства, которые принимала Валерия. Вот эта книжка нигде не находилась. Исчезнуть она не могла, в доме не появлялись посторонние, значит, записи украл кто-то свой. Пустовойт понял бы, если бы пропало что-то из посуды или ювелирных украшений, однако отсутствие карты назначений могло означать, что в последнее время Валерия приняла новый препарат, который усилил течение болезни и привел к летальному концу. Памятуя дисциплинированность Валерии, доктор предполагал, что она не забыла записать название лекарства.

Якоб Фишер, которого он расспросил о лечении, ответил, что никаких новых назначений он не делал, и дальнейшие разговоры на эту тему он пресек, объявив, что переживает смерть пациентки ничуть не меньше вдовца. Глядя на туповатое лицо с неподвижными глазами, Пустовойт мон с трудом предположить в нем глубокие чувства. Нет, его лицо ничего не выражало. Единственное чувство, которое уловил доктор, это раздражение от расспросов.

Результат своего анализа Пустовойт не решился обнародовать. Он уяснил для себя, что в этой ситуации является главным подозреваемым, и следователь не найдет оснований вникать в его версию о причастности Фишера, у которого отсутствовал мотив, тогда как у самого Николая Васильевича он выглядел очевидным. Служащий банка подтвердил бы получение значительных денежных средств на имя Валерии Львовны, которыми распоряжался ее супруг.

Для Пустовойта оставалось непонятным, зачем потребовалось умерщвлять человека, стоявшего на пороге смерти. Или эта акцию, направленная против него? Он ожидал решительных действий со стороны Фишера или еще кого-нибудь, но их не последовало. Пока у полиции не возникло к нему вопросов, следовало побыстрее покинуть город.

Консьерж сообщил, что в его отсутствие приходила фрау Фишер выразить соболезнования.

– Откуда вы ее знаете? Разве она бывала раньше?

– Да, она помогала вашей супруге отодвигать шкаф. Незадолго до смерти нашей страдалицы. Принесла ей марципан.

– Лера съела марципан? Почему вы мне об этом не сказали? Вы же мне докладываете всякую мелочь, а такую важную вещь не сообщили.

– Я боялся, что вы меня отругаете.

Доктора окружали безответственные помощники.

Соблюдая приличия, он заглянул к фрау Фишер выразить благодарность за соболезнования. Она восседала за антикварным столом с медальоном из ценных пород дерева, и перед ней лежал на блюдечке марципан. Выслушав Николая Васильевича, она встала с места и принялась расхаживать по комнате.

Доктор обратил внимание на ее неуклюжую покачивающуюся походку и решил, что у Миранды что-то со зрением: она постоянно напрягала свои глаза серовато-голубоватого оттенка, а в темноте и вовсе видела неважно.

Она положила ему ладонь на запястье, таким образом объявляя свои права на него. Ее коротенькие пальчики отличались ухоженностью, а ноготки – идеальной формой, причем для каждого пальца имелось свое кольцо.

– Теперь ты мог бы остаться. В больнице для тебя найдется место. Муж не справляется…

– Ее тело ждут в России, – резко перебил ее Пустовойт.

Миранда пожала плечами, не стоило принимать всерьез слов, сказанных сгоряча. Вечером или завтра утром он передумает. Она решила подождать.

По ее словам, что полицейский врач хотел осмотреть тело, но консьерж никого не впустил в дом. К счастью, в это время она зашла с визитом и уверила, что смерть Валерии засвидетельствовал ее супруг, доктор Фишер из больницы Св. Андрея. Йозеф Регер также подтвердил, что постоялица умерла после продолжительной болезни и находилась под постоянным наблюдением врачей из больницы.

Эти двое обращались с Пустовойтом с фамильярностью, словно они являлись заговорщики, и это доктору не нравилось.

В дверь постучала горничная София, попросила разрешения забрать одну чашку из кофейного набора. На память, объяснила она.

– Забирайте все, – крикнул доктор.

Мнению Леры он доверял, ка она говорила, что на горничную не стоит полагаться.

Пустовойт побросал в чемоданы вещи, какие не попадя. Туда же отправился пистолет. Консьерж вызвался принести тяжелые шубы со двора, где они проветривались. С рынка привели извозчика, с которым договорились на утро ехать на вокзал. Он осмотрел багаж и сказал, что сможет уместить на одну пролетку, но консьерж с ним не соглашался.

– Дайте слово не злоупотреблять кофе, – сказал доктор на прощание Йозефу, когда тот явился за чаевыми. – И помните про минеральную воду. Это ваше спасение.

В ответ консьерж только кисло улыбнулся, его улыбка не обещала ничего хорошего.

Когда маленький Коля прогуливался с матерью по улице, где так палило солнце и высокие каштаны не давали тени, то в золоте дня он постигал материнские наставления быть честным, добрым и сострадательным, а также другие законы человеческого братства. Гораздо больше его привлекали двери парадных, которые генерировали сквозняки, достигавшие кожи мальчика – их прохлада казалась божественной. Будь его воля, он бы спрятался в подъезде и оставался там до конца дня, но вместо того он вместе с матерью шагал по улице, ведущей к площади с оперным театром, по пути встречая знакомых женщин, стариков и детей, с которыми его мать раскланивалась. Таким образом Колю приобщали к сокровенной тайне Таганрога – театральной элегантности, которая была не менее важной для самочувствия, нежели мусака к завтраку и пирожные из греческой кондитерской ко дню рождения.