Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 8)

И замолчал. Смотрит выжидательно: что тот скажет?

А Семёну Степанычу – как ножом по сердцу. Потому что правда. Он и сам чувствовал, когда писал, что что-то не так. Что главное ускользает, прячется, не даётся. И теперь понял – чего.

Ведь сыщик-то – это он сам и есть. Старался, а себя выставил – шестерёнкой в чужой машине. Потому что привык. Привык, что он подчинённый, что его дело – работать, а лавры – начальству. Привык, что в протоколах он не лицо, а подпись внизу. И в книжку эту привычку перенёс. Написал про себя – как про чужого.

И вот тут ему пришлось нелегко. Потому что лезть в свою душу – это вам не протокол составлять. Это страшно. Неудобно. Волнительно.

Сел он снова за ноутбук. Создал новый файл. Долго сидел, думал. Потом написал одно слово: «Я». И замер. Дальше – ни буквы.

А потом пошло. Не по плану, не по пунктам, а как-то само – кусками, обрывками, воспоминаниями. Как он в первый раз на труп приехал – и его вырвало за углом сарая. Как он потом три ночи не спал – всё лицо того парня видел. И второго, который нож удержал. Как тот второй плакал – друга убил, по пьяному делу и вроде бы ни за что. Как Семён Степаныч каждое дело дома обдумывал, и жена уже боялась спрашивать, что там на работе.

Писал – и руки дрожали. Перечёркивал, писал заново. Местами смешно выходило – он ведь человек не без чувства юмора, просто раньше не показывал. А местами – такая тоска накатывала, что он вставал, подходил к окну, смотрел на фонарь и курил, курил, курил...

И выписал он того сыщика – настоящего. Не героя, не майора с коронной фразой, а живого человека. Который боится, ошибается, сомневается, но идёт. Потому что, если он не пойдёт – некому. Который каждую ночь перед сном перебирает дела – не забыл ли чего, не пропустил ли. Который помнит всех преступников по именам и всех потерпевших – тоже. Который свою работу не любит, но и бросить не может. Потому что это не работа уже. Это жизнь.

И когда перечитал – сам удивился. Вроде про него написано, а читает как про чужого. И даже понравилось. В первый раз в жизни понравилось своё. Хотя коряво, хотя без красивых фраз, без презентаций, но по-настоящему.

Издал он и эту, вторую книжку. На свои деньги, хотя. понятное дело, пенсия небольшая. Но издал. Тоже в мягкой обложке, только потолще вышла. Название дал простое – «Свидетель». Как если бы он был свидетелем. Чужих судеб, чужих бед, чужих грехов. А теперь вот – своей собственной жизни.

Поставил на полку. Рядом с Егор Петровичевой. Стоят три книжки – одна красивая, вторая – живая, а эта третья. И смотрит на них Семён Степаныч, и думает: "Вот и всё. Теперь и я писатель. Кто бы мог подумать ".

И усмехается в усы. И не горько, а так – по-своему, по-следовательски. Будто только что раскрыл сложное дело в своей жизни. По совести. А правда, как известно, всего дороже.

Вот он свою книжку и вручил Егору Петровичу. Тот взял, по обложке погладил – уважительно так, с чувством – и говорит:

– Спасибо, Семён Степаныч. Спасибо, дорогой. Вечером сяду, прочту. Обязательно. С карандашиком. Пометки сделаю.

А сам улыбается. Хитро. Глаза щурятся, в усах усмешка прячется – не поймёшь, что она означает. Семён Степаныч эту улыбку знает. Это улыбка «у меня для тебя сюрприз».

И точно. Егор Петрович отодвигает книжку в сторону, лезет в стол – стол у него дубовый, тяжёлый, ещё со времён деда – и достаёт книжку. Потолще первой. И на обложке – не лес с рекой, а город, ночь, фонари, и человек в плаще, только теперь этот человек спиной стоит, лицо в тень спрятал.

– А я, Семён Степаныч, – говорит Егор Петрович негромко, с достоинством, – тоже вторую написал. И знаешь что? Там и про тебя есть. Есть, есть, не удивляйся. Ты такой материал благодарный, про тебя можно писать и писать. Только я тебе имя в этот раз другое дал. Ты не обижайся, это для художественности. Чтобы читатель не догадался сразу, а потом – бац! – и понял. Интрига, понимаешь?

Протягивает книжку. И смотрит. Ждёт.

Семён Степаныч берёт. Молча. Дома сел читать.

И читает. И по мере того, как читает, берёт его досада. Сначала маленькая, как заноза, – чуть кольнула и отпустила. Потом больше. Потом такая, что книжку хочется закрыть и в стену запустить, но рука не поднимается – жалко, всё-таки труд чужой.

А там, в книжке, всё как было. Дело, которое он, Семён Степаныч, раскрыл. Сколько ночей передумал, сколько допросов провел. И преступники – его, до последнего держались. а он расколол. И повороты сюжета – не придуманные, а вследствие найденных им улик. Даже холодный чай на кухне – его, опять же. А имя – чужое. И фамилия чужая. И внешность – чужая. И характер – чужой, какой-то лихой, весёлый и придурковатый, с шутками-прибаутками. Такой, который на месте преступления анекдот может рассказать и тут же убийцу вычислить.

А самого Семёна Степаныча – нет. Как не бывало. Вместо него – выдумка. Красивая, яркая, ловкая. И преступники красивому сыщику сдаются с удовольствием, сами руки за спину закладывают без всяких анручников.

Читал Семён Степаныч, читал, потом закрыл книжку, положил на стол, посмотрел в окно. Фонарь горит, снег пошёл, мелкий такой, противный. И думает старый следователь: "Как же так? Я – нутро, я – жилы, я – пот и кровь, а на бумаге – другой. И всем хорошо. И читатели довольны, и Егор Петрович в славе ходит, уже третью книгу, говорит, успел написать. Три! А у меня – две. И те... неправильные какие-то, неглавные."

Крякнул он тогда. Громко так, по-стариковски. Встал, налил чаю, холодного – не стал греть, привычка. И сел снова за стол. Открыл ноутбук.

Сейчас вот как раз пишет. Сидит, вздыхает. Не спешит. В подробностях, которые только он один знает. Таких подробностей, что ни в каком протоколе не запишешь. Как преступник плакал – по-настоящему, не для протокола. Как свидетельница молчала, а потом сказала: «Вы первый, кто меня спросил, жива ли я. А не просто – что видела». Как он сам в туалете мылся после того, как пальцы мёртвого трогал – не потому, что брезгливый, а потому что смерть липкая, отмыть надо.

Пишет. И не знает, что с этим делать. И как с этим жить. Потому что, если правду написать – кому она нужна? Все хотят красивого сыщика, с шутками-прибаутками. А он – какой есть. Старый, усталый, в кепке, с хроническим бронхитом. Который дела раскрывает не талантом, а терпением. Как плугом землю пашет – полоса за полосой, год за годом.

И обидно ему. Да. Не то чтобы очень, не до слёз, но обидно. Потому что Егор Петрович книжки свои библиотеке презентует, на столах у них лежат, в витрине, на виду. И все хвалят. И про Семёна Степаныча, может, кто и вспомнил бы, но имя-то у сыщика чужое.

А по слухам – начальник уже четвертую книгу задумал и еще две в плане. Шесть! И в каждой – Семён Степаныч есть. Только в разных образах. Где – помощник, где – коллега непонятливый, которого наставлять приходится, где – и вовсе подозреваемый в служебном проступке раз. А один раз – даже какой-то придурковатый, который своими действиями всем мешал. И во всех – смешной, нелепый, чуть глуповатый. Узнаваемый, если в следствии кто работал. Но если не знать – так, деревенский типаж.

"Ну не обидно ли?" – думает Семён Степаныч, отодвигая ноутбук.

И отвечает себе сам. Потому что больше некому.

– Обидно, – говорит он в пустоту. Громко так, чтобы самому слышно было. – Обидно, Семён Степаныч. Начальник твой – писатель. А ты – кто? Ты – правда. А правда, что? Некрасивая и неудобная. И жить с ней тяжело.

Замолчал. Посидел. Вздохнул. И досада у него, и обида, и несправедливость, которая вроде не кричит, а тихо, въедливо сидит внутри и не даёт покоя.

– Но писать-то всё равно надо, – сказал он себе тише. – Потому что, если не я – кто? Тот неумеха, что сел на мое место? Или тот красивый сыщик, который анекдоты травит? Не, не напишут они. И Егору Петровичу некогда. Он презентации проводит. А у меня есть время. У меня, кроме этой правды, ничего и нет. Ну и вот.

И снова взялся за ноутбук. Стал писать дальше. Про самое главное. Про то, как однажды он не раскрыл дело. Как преступник ушёл. Как потом этот преступник ещё двоих убил. И как Семён Степаныч эти два трупа каждую ночь видит, хотя прошло уже двадцать лет.

Про такое Егор Петрович не пишет. А он напишет. Потому что, может, именно это – и есть то самое, ради чего затевался весь сыр-бор с книжками. Не слава. Не обида. А просто – рассказать. Хоть кому-нибудь. Как есть. Без прикрас. Без красивого сыщика.

Напишет. И посмотрим. А пока – пишет. Сидит зимними вечерами, по клавишам тюкает. И не знает ещё, что Егор Петрович уже седьмую заканчивает. Но это ладно. Это не главное. Главное – не бросить. Как тогда, в деле. Сидеть до утра, пока не прояснится. И не жалеть себя. Потому что если не ты – то никто. До весны время есть. А весной придется снова картошку сажать. Потому что, хоть и невыгодно, а все равно надо.

Источник и молния

Еще одно доказательство того, что природа – неисчерпаемый кладезь мудрости, который всяк трактует на свой лад.

Утром Садок Иванович встал с больной головой. Он достал из холодильника пузырек, остро пахнущий лекарством, и щедро плеснул в рюмку элеутерококка. Выпущенный в организм заряд бодрости расплескался по желудку, давая организму возможность продержаться до обеда.