Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 7)

– Ну вот, – сказал Иваныч. – Значит, завтра опять будет день. И будет работа. И будет ягода. И будет музыка.

И зашёл в дом. А Никитка сидел на крыльце, слушал, как поют соседи, и улыбался.

Как два следователя книги писали

О том, зачем люди начинают писать книги, и что из этого выходит.

Жил-был в той деревне следователь. Раньше он в городе жил, а на старости лет в деревню перебрался. Городок – не то, чтобы глухой, но такой, где все друг про друга знают: кто когда в поликлинику ходил, а кто вышел в отставку – и про то ведомо. Первым вышел в отставку Егор Петрович, начальник следственного отдела N*** района. Сам важный, степенный, голос низкий, на совещаниях любил длинные паузы делать – чтоб на подчинённых страху нагонять. А через полгода написал рапорт и его коллега – Семён Степаныч, вышло его время, да и молодые по следам шли, так что он не стал спорить. Он человек вообще тихий, речь негромкая, зато в глазах – дотошность, да такая, что преступники сами признавались, лишь бы отвязался со своими «позвольте уточнить».

Оба следователя бок о бок дела распутывали – почти сорок лет трудового стажа. Егор Петрович действовал махом, с расстановкой, обозревая картину полностью. Семён Степаныч собирал сведения по пылинкам, по окуркам, по обрывкам чужих разговоров. Друг друга уважали, но по-разному: один – снисходительно, второй – с внутренней усмешкой, которую посторонним не показывал.

И вот вышли оба на пенсию. В один год почти. Сидят дома. Один на грядках копается, второй телевизор смотрит и вздыхает. и дела старые вспоминают. сколько лет прошло, а картины из памяти не уходят. Лежат воспоминания, ждут. когда до них руки дойдут. И стали пенсионеры потихоньку – сначала не всерьёз, а так, от скуки – писать записки. По материалам прошлых дней. И не то, чтобы записки, а даже и детективы

Егор Петрович про себя пишет. Про следователя большого масштаба, вдумчивого, который преступника одной фразой на чистую воду выводит. Всё у того следователя гладко идёт: улики – как на параде, подозреваемый показания пишет, начальство хвалит. А в свободное время майор стихи пишет и цветы разводит. Красивый вышел образ. Только на настоящего правоохранителя мало похожий.

А Семён Степаныч про другого пишет. Про такого, который всё время сомневается, лезет не в свои дела, задаёт глупые вопросы и спит плохо. У того следователя всё шиворот-навыворот: улики спорные, свидетели врут, а он под утро садится на кухне, пьёт холодный чай и думает: «А может, не виновен?» И так ему жалко этого вымышленного коллегу, что иной раз заплакать хочется.

Пишут потихоньку. Никому не показывают. Но в городке уже пошел слух, шепчутся: видали, мол, старики-то наши за книгу засели. Один про одного пишет, другой – про другого.

Так и живут. Помаленьку. Со своими папками, с ноутбуками, с привычкой до всего докапываться. искать виноватого и находить не того, кого надо. А может, того. Кто теперь разберёт.

И вот встречаются они как-то в городском парке, а может и в ресторане на чьем-то юбилее. Ресторан в городке один, и люди все знакомые, хочешь не хочешь пересечешься. Осень уже, лист шуршит под ногами, скамейки сырые. Сидят, дышат воздухом. Егор Петрович – в хорошем пальто, при галстуке, даже на пенсии себя соблюдает. Семён Степаныч – в старой куртке, в кепке, нос красный от ветра.

Поговорили о том, о сём: давлении, внуках, цене на картошку, вроде и невыгодно ее сажать, а все равно надо. А потом Егор Петрович хитро так прищурился, полез в портфель – портфель у него кожаный, ещё с времен службы остался – и достаёт книжку. Тонкую такую, в мягкой обложке. На обложке – река, лес, и фигура в плаще стоит, на закат смотрит.

– Это тебе, Семён Степаныч, – говорит. – С душой писал. Читай.

И хлоп его книжкой по ладони. С таким весёлым, довольным лицом, будто он ему не книгу, а орден вручил.

Семён Степаныч взял, полистал. Название звонкое, вроде «Дело принципа» или «Следствие ведёт мастер». Глянул на титул – автор: Е. П. Крутов. Это Егор-то Петрович фамилию свою в красивую превратил – Крутов. Круто, одним словом.

И стал дальше листать. А там – про него. Про Семёна Степаныча. Всё прописано печатным шрифтом, чёрным по белому. Даже фамилия не изменена, разве только внешность чуть приукрашена, а так – вылитый он. Его дотошность, его привычка задавать дурацкие вопросы, его бессонные ночи на кухне, даже чай холодный – всё на месте. Только в книжке этот следователь оказался не главный, а так – на подхвате. Вроде и умный, и старательный, а без главного майора – ноль. Тот его поучает, спасает, майор в финале и раскрывает преступление одной красивой фразой.

– Это ты про меня, что ли? – спрашивает Семён Степаныч. Голос ровный, а внутри уже закипает.

– Ну, – говорит Егор Петрович, разводя руками. – Художественное обобщение. Ты – прототип. Это же слава, Семён Степаныч! Вон, и фамилию твою не спрятал, весь город тебя узнает. Гордиться надо.

Семён Степаныч промолчал. Сунул книжку в карман куртки – не лезет, пришлось свернуть в трубку. Егор Петрович поморщился, но ничего не сказал.

– Ну, я побежал, – говорит. – У меня презентация в библиотеке. Приходи, если хочешь. Автограф поставлю.

И ушёл. Шарф развевается, из-под подметок – пыль. Важный.

А Семён Степаныч остался сидеть на скамейке. Смотрит на листья, на ворону, которая хлебную корку таскает, и чувствует: досада его берёт, а может и зависть. Прямо за грудки хватает. Не то, чтобы он раньше не завидовал – всякое бывало. Но чтоб так, до злости на себя самого? Впервые.

Думает: "Как же так? Столько лет рядом проработали, я ему – что? Друг? Подчинённый? А он взял и про меня книжку написал. И даже не спросил. И выставил меня – как дурачка, который без майора ни шагу. А все читают, кивают, говорят: «Узнаётся, узнаётся...» И ведь не возразишь – он же мне её подарил. С душой, видите ли."

И тут его осенило. Или, может, обида выстелила дорожку. Решил он и свою книжку писать. Тоже по материалам прошлых дней. Только про другого. Про начальника, который красиво говорит, а дела чужими руками делает. Про начальника, который в решающий момент «координирует» – то есть сидит в кабинете и чай с лимоном пьёт. Про начальника, который звёзды с неба не хватает, в небо смотрит. Даром, что под ним всё рушится, а он не замечает, потому что занят важными делами.

Сел вечером за стол Семён Степаныч, достал старую папку с делами. Открыл ноутбук. И поехало.

Только теперь у него всё получалось как-то иначе. Не как у Егора Петровича – гладко, красиво, с презентациями. А коряво, с ругательствами, с повторами, с ночными посиделками на той же кухне. Он писал – и сердился. Негодовал на бумагу, на ручку, на себя старого. А больше всего – на то, что так долго молчал.

И чем дальше, тем ясней понимал: это уже не детектив. Это так... затягивает, вроде как исповедь. Кому как. А может, просто правда. Которая сорок лет в папках лежала и ждала, пока он возьмёт ручку.

И Семён Степаныч строчит повесть. По-настоящему пишет – не от скуки, не от зависти уже, а от какой-то новой, непонятной ему самому надобности.

Писал он, как раньше работал. Аккуратно. Обстоятельно. Сначала – план. Потом – свидетели, по одному. Потом – улики, каждую перепроверить. Ничего не бросал, не торопился, помнил, что одна мелочь всё дело перевернуть может. Когда раньше в протоколе ошибку ставил – переписывал заново, чистовой вариант. И так же с книжкой: двадцать страниц набросал – перечитал, не нравится – переписал. Тридцать – переписал. Сорок – стер и начал сначала.

И, наконец, дописал. Всё подробно: как они дела вели, как Егор Петрович на совещаниях красиво говорил, а остальное ложилось на Семёна Степаныча – допросы, выезды, ночные бдения с чаем и сигаретами. Как один раз чуть не простыл насквозь, пока понятых искал, а Егор Петрович в машине сидел, грелся. Как другой раз преступник признался, но не от того, что испугался, а от того, что Семён Степаныч его выслушал. Первый раз в жизни выслушал. По-человечески.

Вышла книжка. Тоже тоненькая, в мягком переплете. На обложке – река, лес, и две фигуры – один малец с рюкзаком, а второй при оружии. Стоят и на закат смотрят.

Только название не звонкое, а так – просто: «Из жизни следователя». И автор – С. С. Правдин. Фамилию тоже изменил, но не на крутую, а скорее на совестливую.

Решился. Принёс Егору Петровичу. Тот сидел в своём кабинете – домашний кабинет, с книжными полками, с портретом классика какого-то на стене – важно так, с достоинством. Принял книжку, полистал. Читал долго. Молчал.

Семён Степаныч сидел напротив, шапку в руках мял. Ждал.

Наконец Егор Петрович поднял голову. Лицо задумчивое, даже, может, чуть обиженное – но он держался, начальник всё-таки.

– Что тебе сказать, Семён Степаныч... – начал он, откладывая книжку на стол. – Писал ты старательно. Это видно. Как в работе – дотошно, аккуратно. Ничего не пропустил.

Пауза. Долгая, начальственная.

– Но вот что я тебе скажу, как старший товарищ. Что-то у тебя... – он подбирал слово, – всё про преступника. Ты его, понимаешь, выписал – с душой, с болью, с этими его слезами и сомнениями. Читаешь – и жалко его. Понимаешь? А про сыщика – неважно образ раскрыл. Получился он у тебя... ну, как инструмент. Вроде и нужный, и без него нельзя, а не главный. Несущественный. Ни характера тебе, ни страсти, ни изюминки. Так себе сыщик. А ведь это ты, Семён Степаныч, про себя писал. Себя-то за что не любишь?