Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 6)

Никитка задумался.

– Значит, если делать, то всё будет?

– Не всё, – поправил его Иваныч. – Но что-то точно выйдет. Главное – не стоять на месте. Даже если ты стоишь с аппаратом для сладкой ваты. Или с удочкой. Или с дырявым домом. Главное – чтобы руки были заняты. Тогда и мысли приходят правильные.

Он помолчал. Посмотрел в окно, где вечернее солнце подсвечивало верхушки сосен. Лето проходило, а ведь только-только майские отгуляли.

– Вот Колька, – сказал старик. – Он пчёл не бросил и дом купил. И вату делает. И Лену нашёл.

Никитка кивнул. Он начинал понимать, что жизнь – она как сладкая вата. Если крутить медленно, она распадается. А если быстро и уверенно – получается облако с сердечком внутри.

К концу лета дом Кольки уже не был дырявым. Крышу перекрыли, окна вставили, крыльцо поправили. Лена каждый день приезжала, командовала, разгружала машины, ругалась со строителями – и дом оживал. А Колька по вечерам крутил свою вату, но не на площади, а во дворе – для соседских детей. И они бегали к нему, как к деду Морозу.

А Лена, довольная, сидела на новом крыльце и говорила:

– Вот, Коля. Теперь у нас всё есть. И дом, и сад, и даже собаку можно завести.

Колька кивал. Он не знал, что сказать. Он просто держал её за руку и смотрел на закат.

И тот самый аппарат для сладкой ваты стоял в углу. Чистый, вымытый, готовый к работе. И Колька думал: «А ведь если бы я не купил тот дом, я бы никогда не начал делать вату. И не встретил бы Лену. А так всё правильно».

А бум недвижимости не утихал. Вот ведь люди неуемные. Бензина на заправках нет, а они все равно едут. Как будто Нижегородскую плотину прорвало. Не местные, не знакомые – откуда-то из города, из областей, из дальних районов. И все – вежливые, с прилизанными волосами, будто инженеры или крупные учёные. В очках, с блокнотами, с планшетами, с рулетками через плечо. Ходят по улицам, заглядывают в калитки, щурятся на крыши.

Здороваются чинно:

– Здрасьте! Есть ли у вас в наличии?

А сельские – народ не гордый, но с достоинством. В любезности не уступают:

– Здрасьте. Показать вам что-нибудь?

А те в ответ:

– Можно найти что-нибудь такого плана? – и руками показывают – то ли размер, то ли форму, то ли количество окон.

Им в ответ:

– Можно! У нас такого плана много есть! – и машут рукой в сторону улицы, где домов натыкано – на любой вкус.

Потом прощаются:

– Всего хорошего вам!

И уже по новой:

– Здрасьте!

Значит, новый покупатель приехал. И так – с утра до вечера. Машины – на въезде, на выезде, в переулках. Люди – с рулетками, с фотоаппаратами, с детьми, которые бегают по чужим огородам. Такой бум, словно зараз вся Россия приехала и деревню купить захотела.

Привлечённые слухами о буме в деревню съезжаются владельцы участков и домов, даже те, кто не вспоминал про родительскую землю двадцать лет, теперь – на тебе! – объявились. И сами деревенские засуетились, хотя им-то что продавать? Дом с огородом и самим нужен. А вот наследники брошенных домов приезжают. Важные. На иномарках, в пиджаках, с папками. А их уже поджидают покупатели – тоже вежливые. И начинается:

– Не продаете ли дом?

– Отчего не продать, если цену дадут.

– А какова цена?

– Два миллиона.

– А что у вас за дом? Мы посмотреть хотим.

Идут смотреть, а там домик рассыпается, а на участке один бурьян растёт. Забор упал, калитка висит на одной петле, в трубе – гнездо вороны, и та уже улетела. Крапива – по пояс, чертополох – метра два. А среди них розовые гвоздички цветут. Всё, что от сада осталось.

И вот она, наследница, смотрит на этот бурьян, на гвоздички, на трубу – и что-то в ней переворачивается. И так ей родительской земли стало жалко, что она сама решила строиться. «Здесь будет двухэтажный коттедж, – говорит она сельчанам, разводя руками. – С террасой, с мангалом, с садом. А в саду – вишни, яблони, сливы. Всё как при родителях».

Покупатели уезжают. Мастера приезжают. Ставят сетку-рабицу. А дом так и стоит – покосившийся, с дырявой крышей, в бурьяне. А в бурьяне – розовые цветут Ничто им не сделается.

Рынок на подъеме, спрос растет и цены пошли вверх. За развалюху – миллионы. За дом, где крыша провалилась, а пол сгнил – два. За участок с колодцем без воды. За сад, где одни пни. И народ – покупает! Торгуется, правда, но покупает.

А вот и гордость деревни – двухэтажный домик с резными наличниками и скворечником, который отображён на Яндекс.Картах. Маленький, аккуратный, с дивными узорами. Балкон – кривой, но держится. Скворечник – пустой, но есть. На картах – есть. Стены – в трещинах, крыша – дырявая, внутри – грибок и сырость. Но – балкон и скворечник. И фото на Яндекс.Картах.

– Это же историческое наследие! – говорит продавец, показывая на карту.

– Это же развалина! – говорит покупатель, показывая на дом.

– Но на картах есть! – отвечает продавец.

И покупатель соглашается. Деньги – на стол. Дом – его. И уезжает довольный.

Старые дома разрушаются. Крыши падают, стены оседают, окна выбивают – то ли ветер, то ли люди. А в брошенных садах жители собирают сливу и черноплодную рябину. Ягода – крупная, сладкая. Вёдрами носят, на всех хватит.

Чтобы не скучно было, включили музыку. Радиоприемник, с хрипом. Соседки – тётки бойкие – собирают ягоду, пританцовывают. Руки – в чернильных пятнах, губы – синие, а сами – смеются. То ли ягоду рвут, то ли танцуют.

Мужики на них смотрят, головой качают:

– Вот чертовки придумали. Раньше вишню рвали, а теперь – черноплодку с плясками. Ну неугомонные.

Но и сами, глядя на них, улыбаются.

На краю деревни сад большой, раньше там вишню рвали. В мае цвело белым, в июле – наливалось красным. И вся деревня ходила с вёдрами, с корзинками. Варенье варили, вино делали, компоты закатывали. А лет тридцать как перестала она в тех местах родиться. То ли климат изменился, то ли болезни, то ли просто устала. Ягод который год нет. Только стволы старые, чёрные, стоят. И соловьи заливаются.

Так что селяне на черноплодку перешли. Она – живучая, неприхотливая. Растёт везде. Ягода – тёмная, терпкая, полезная. Вёдрами носят.

Анатолий Иваныч стоял на крыльце своего дома и смотрел на эту вакханалию. Никитка сидел рядом, грыз черноплодку, которая была уже не кислая, а сладкая, и тоже смотрел.

– Деда, – сказал он, – а зачем они всё это делают? Дома продают, покупают, сетку ставят, черноплодку рвут. Беготня какая-то.

Анатолий Иваныч помолчал, закурил.

– А затем, Никита, – сказал он, – что, когда бензин с заправок пропадает, люди ищут, за что бы ухватиться. За дом, за участок, за черноплодку, за музыку. И ухватившись, начинают двигаться. Танцевать. Покупать. Продавать. А это – и есть жизнь. Пусть дурацкая, пусть суетливая, но – жизнь. Потому что в тишине – страшно. А в этой беготне – вроде и есть чем заняться.

Он выдохнул дым.

– И черноплодка – лучше, чем пустой сад. И музыка – лучше, чем тишина. И дом с дырявой крышей – лучше, чем ничего. Потому что, когда есть дом, есть надежда. И когда есть ягода, есть варенье. И когда есть соседи, есть с кем плясать.

Он улыбнулся.

– А вишня, может, и вернётся. Когда-нибудь. Но пока есть черноплодка – мы не пропадём.

К вечеру суета стихла. Покупатели уехали, продавцы – разошлись по домам. На улицах стало тихо. Только из сада, где рвали черноплодку, всё ещё доносилась музыка – приглушённая, с хрипами. И слышен смех.

Анатолий Иваныч закрыл калитку, поднялся на крыльцо, взял кружку с чаем.

– Хороший день, – сказал он Никитке. – Урожайный.

Никитка кивнул. Он держал в руке ветку черноплодки, смотрел на неё, потом на закат, который уже начинал золотить верхушки сосен.

– Деда, – спросил он. – А мы купим дом?

Иваныч засмеялся.

– А у нас и свой дом неплох.

Они помолчали. Потом Иваныч встал, потянулся и пошёл в дом.

– Завтра, – сказал он на пороге, – завтра черноплодку закрывать будем. Компот варить. Банки искать. Знаешь, где у нашей бабушки банки?

– Знаю, – ответил Никитка.