Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 9)
А еще через полчаса его решимость окрепла, и он точно знал, что будет делать сегодня.
С той же решимостью много лет назад его бабка, выглянув в окно, увидела продотряд, приехавший раскулачивать деревню. Похожее уже происходило в соседнем селе. Помня опыт соседей, жители деревне ожидали карательной экспедиции. Они знали, что их отправят в голодную степь без продуктов и теплых вещей, а жилье велят строить в чистом поле. Дети при такой жизни умирали сразу, а их у бабки было семеро.
Уж лучше бы убивали сразу.
Мужчин к тому времени извели, но у нее оставалась мужнина винтовка, и она приняла стойку, упершись ногой в стену, чтобы не сбиться с цели при отдаче.
Выпущенный ею заряд положил одного сразу, а второго – на бегу. Каратель думал спастись и уйти огородами. Со стороны узенькой улочки, ведущей к вишневым садам, по целям работали другие. Бабка вспоминала, что она тогда щедро отмерила огня.
После того как пороховой дым расплескался по деревне, односельчане выволокли узлы, давно приготовленные, погрузили их на подводы и семьями ушли в лес.
Бабка никогда не сетовала на жизнь, говорила, что перенесенные испытания закалили в ней стойкость.
…Садок Иванович приподнялся, по привычке упираясь в то место стены, которое еще хранило отпечаток бабкиного башмака, и покряхтев, встал,
В этот самый момент он глянул в окно и увидел грозовые облака.
Что за день сегодня такой, а?
Началось в деревне утро…
Но давайте по порядку.
Вода – вот о чём стоило беспокоиться. Сейчас и через десятки лет.
В конце деревни никто не жил, но там на горе находился колодец, а пониже его – родник. О колодце напоминал остов, и проходивший по дороге с сожалением отмечал новые следы разрушения. Этому сооружению насчитывалось лет семьдесят, но в последние десять им не пользовались. Родник располагался в трех метрах от него, и вода там струилась испокон времен. Как и сотню лет назад. Возле него проходила процессия деревенских, являвшихся каждый год, чтобы исполнить акафист Богородице. Она защищала деревню от ударяющих в нее молний.
Нарядные матери приводили празднично одетых детей и велели им встать перед родником на колени, а потом вставали сами, и родник звучал радостно, а вода становилась особенно вкусной. Ее набирали для питья, и еще, обязательно – для засолки и маринадов.
Выше источника располагался и второй, где устроили мыльню для стирки белья. Когда деревенские протянули самодельный водопровод, воду качали из того дальнего источника. Две войны разметали иллюзии о человеческом братстве. В годы разрухи трубы растащили и продали на металлолом, а еще раньше украли насос, качавший общественную воду, а перед тем деревенские рассорились из-за платы за насос. Какие были деньги? Грощи! Последующие пятьдесят лет все носили воду из колодца, а потом освоили технологии и принялись бурить скважины на участках, добывая бурую, богатую железом воду. Она соответствовала сущности людей из деревни – глубоко внутри темной, отнюдь не прекрасной, но идеально им подходящей.
Вода в колодце стала непригодна для питья, но родником пользовались постоянно. Когда встал вопрос о расчистке водных источников, никто не предложил строить новый колодец. При таком безденежье крестьяне могли рассчитывать только на свои силы, а их хватило лишь на восстановление родника.
Пассивность населения – а на субботник вышла едва ли десятая часть мужчин деревни – объяснялась финансовым провалом, в который людей загнала газификация района. Если кто и питал иллюзии, что после ста с лишним лет советской власти в дом придет газ, то они рассеялись после двух лет, последовавших за прокладкой газовой магистрали. Новое жёлтое оборудование пылилось по дворам, но деревню так и не подключили к газу. Скорые на расчет подрядчики обчистили семейные бюджеты, предоставив взамен трубы, при прокладке которых допустили немало ошибок, о чем давали знать повсеместные протечки. Приобретенные котлы и прочие агрегаты стояли в бездействии. Имея больше времени на раздумья, деревенские бы смекнули, что официальный путь не самый скорый, но властям требовалось освоить газовый фонд, и они торопили с газификацией. Деревенские были включены в общий процесс. Что-что, а деньги для них не проблема. У них нет денег, нет и проблем.
Все, что могли сделать местные жители, это выдвинуть своего человека в районные депутаты. Они вульгарно обожали своего мундепа, которого звали Кебедев. Чисто комиксовая версия, в которой тот пожимал руки мужикам, а старушек подвозил на своей машине до города.
Искушенный в политической борьбе человек указал бы им, что выдвиженцу нет до них никакого дела, но деревенские птенцы только пробовали себя в политике и еще питали иллюзии. Кандидат казался им человеком порядочным, потому что действовал в интересах
На субботник по расчистке родника выходили всем миром, хотя с самого начало стало ясно, что придут не все. Братья Приваловы, к примеру, находились в столице на вахте, а еще больше людей просто уклонились, ибо привыкли уклоняться всю жизнь. Так и деревня, сколько стояла на левом берегу Волги, уклонялась от молний, без которых не обходились грозы. Незадачливые дачники из города срубили на своих участках два вековых гиганта, отводивших молнии от деревни – березу и тополь, но еще оставались две липы и лиственница. К числу залуженных ветеранов относилось и сухое дерево, стоявшее у родника. На памяти поколения оно всегда оставалось сухим. В него дважды ударяла молния, поэтому его никогда не срубали. Деревенские до сих пор боялись молний и во время грозы не спали, ожидая смилостивится над ними непогода или нет. С Крёстным ходом на Ивана Купалу больше не ходили и акафистов не пели, защиты ждать было не от кого. Иногда молния щадила деревню, иногда – нет. В случаях возгораний страховая компания уклонялась от покрытия ущерба, но жители все равно страховали недвижимость. Никакая, а все же защита.
На субботнике единодушно решили оставить сухое дерево у родника. Остальные заросли безжалостно истребили бензопилой. Рубили все подряд, насколько хватало взгляда, и остановились только, дойдя до опушки. Еще немного – и они направились бы на берег к Волге. Очистив место, они развернулись и пошли домой, грязные и мокрые после работы. Суббота в тех краях – помывочный день, и у многих топились бани.
Только через неделю вышел из отпуска тракторист, который стащил машиной бетонные пасынки столбов, основу для помоста. Требовались руки, чтобы положить пасынки туда, где им полагалось быть. Мужчины смотрели друг на друга, не решаясь начать, казалось это
На пятачке выкошенной травы появилась первая трясогузка. Птичий зрачок сфокусировался на источнике, который принимал привычные очертания
По окончании черной работы все возвращались по домам, путь лежал мимо дома мундепа, который ковырялся у себя в огороде, копал картошку. Оба раза Кебедев на субботник не выходил, вероятно обиделся, что не получил специального приглашения. После выборов он больше не здоровался с деревенскими мужиками за руку и не подвозил бабок на своей машине, эпидемия коронавируса пришлась весьма кстати. Он мог бы работать в элитной компании с хорошей финансовой поддержкой… где куда больше возможностей для развития. Он твердо решил баллотировался на следующую ступень власти. «Куда ему баллотироваться», – пожимал плечами глава управы, но новый мундеп бескомпромиссно следовал своей линии. Вот и сейчас он пожал плечами и сказал, что копает картошку. Острое обоняние сельчан уловило аромат канализации. В воскресенье мундеп выкачивал нечистоты из септика. Он продолжал работать – суровый и непрошибаемый, как в политике, так и во всем остальном.
С таким усердием и энтузиазмом взялись деревенские работники, что их источник вполне мог бы стать образцовым в районе. У кого-то возникла фантазия его окрестить, но приглашенный батюшка отказался, обозвав их язычниками. Подоплёку и дети поняли: с открытием чудотворного источника туда устремились бы паломники, и денежный сбор с местных святынь, находившихся в ведении священника, оскудел бы.
Продолжая трудиться над помостом, люди уже представляли себе источник во всей красе. Два подростка носились по деревне на моторизованных плугах, собирая по дворам пиломатериалы. Женщины решили разбить садик над животворной струей и копали по лесам можжевельник.
Но потом пришла новость о том, что вода в источнике плохо пахнет. Не тиной, как утверждали недоброжелатели, уклонявшиеся от работы, а нечистотами.