Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 4)

– Куда ты? – спрашивает старик.

– В город по делам. К субботе вернусь. Может, снова на рыбалку? Нет?

Сергей махнул рукой и уехал. Только пыль столбом.

Анатолий Иваныч посмотрел вслед. Их отношения, и без того прохладные, стремительно портились. Не то чтобы ссора – так, натянутость. Потому что Сергей стал слишком быстрым, слишком лёгким, слишком – Челмоном. А Иваныч – слишком медленным, слишком тяжёлым, словно облако.

Никитка, который вертелся рядом, заметил это. Спросил:

– Дед, вы поссорились?

– Нет, – сказал Иваныч. – Мы просто перестали понимать друг друга. Он – вперёд, я – назад. Он – молния, я – грозовая туча. Бывает.

Никитка не понял, но кивнул.

А Никитка ещё долго бегал на берег Волги. Почти каждое утро, пока не началась школа. Искал то самое место, где они с дедом кормили сома. Шёл по берегу – вверх, вниз, – приглядывался, припоминал: вот здесь мы стояли, вот здесь светил фонарик, вот здесь я отщипывал булку.

Но вот что интересно: ни пляжика с жёлтым песочком с серым гравием, ни чурбачков он так и не нашёл. Всё было не так. То берег высокий, обрывистый, то низкий, но грязный, в тине. То песок серый, а не жёлтый, как в ту ночь. Нет того места, как будто и не бывало.

И сом – тот самый, с усами и большой головой – как сквозь землю провалился. И никто из местных его не видел. Соседский дядька, старый рыбак, говорил, что такие сомы если на Волге водятся, то на Асафовых островах, но чтоб вот так – у берега, из рук хлеб ел – это редкость.

Люди просвещённые сказали бы, что это метафора. Что Никитка заснул на рыбалке и ему привиделся и сом, и чурбачки, и жёлтый песок.

Но Никитка верил в необычайные способности природы и по молодости своей тонко улавливал краски, запахи и звуки. Он полагал в любом необычном случае доказательство чуда, которое просила детская душа. Он точно знал: сом был. Были и чурбачки, и песок, и тот светлый миг, когда он, маленький мальчишка, стоял по колено в воде и держал в руке булку, а большой усатый великан брал её из его ладони.

И даже когда он вырастет, он будет помнить этот тёплый, светлый миг и знать, что чудеса случаются.

– Никита, – сказал как-то вечером Анатолий Иваныч, когда они сидели на лавке и смотрели на закат. – А ты не расстраивайся, что сома не нашёл. Просто не хочет, чтобы его находили. Он же дома. Ему никуда не надо.

Никитка кивнул. Смотрел на реку – она уже темнела, отражала небо и солнце, которые уходило спать. Вода переливалась, в ней видно было что-то живое, таинственное.

А за спиной у него – закат догорал, и на небе зажглась первая звезда. Та самая, которую он видел в ту ночь, когда стоял на берегу и кормил сома.

И он знал, что эта звезда – его. И сом – его. И всё это – его. Хотя бы на один вечер.

Бум недвижимости

Об абсурдности и бессознательности некоторых человеческий поступков. О том, как вдруг, ни с того ни с сего, жители деревни решают стать инвесторами. Один купил дом, другой – кота, а третий – кота в мешке. Понимать надо, что деньги и ум – не всегда ходят рядом.

Когда в деревне случился бум недвижимости, никто не знал, что его вызвало. Так после дождя появляются грибы– вроде вчера ещё не было, а сегодня уже всё поле в круглых шляпках. В администрации подсчитали пустующие дома, которые стояли заколоченные, с покосившимися крышами, с крапивой по пояс, с окнами, забитыми фанерой. Никому не нужные, ничьи – а теперь вдруг стали нужны.

Из Чебоксар прибыли братья Приваловы, это они после бабки в наследство дом получили, решили переехать. Из Нижнего Новгорода люди подтянулись, ну и свои кинешемские стали дачи покупать. Случилось это так, будто волна поднялась неизвестно откуда и накрыла всех. Когда в стране в одночасье пропал бензин – просто перестали подвозить, и всё. Заправки закрылись, машины встали, люди замерли на дорогах. И в тот самый момент, когда мир застыл и стало тихо, граждане задумались о смысле жизни. Может, потому что в тишине и можно услышать свои мысли. А в мыслях – тревога. А в тревоге – желание уцепиться за что-то осязаемое, твёрдое, деревянное. За то, что не уедет, не кончится, не исчезнет вместе с бензином.

Мысли об этом приходят в критические периоды. Вроде человек живёт себе – и в ус не дует. Всегда есть чем заняться: рыбалка, грибы, да огород никто не отменял. А тут – бац! – и он уже не просто живёт, а задумывается: а что у меня есть, кроме удочек и грядок?

Началось с обычного дела. Вся деревня знала Кольку, сын пчеловода. Жил он в километре от деревни, у родителей на хуторе. Место хорошее: речка рядом, лес, поля. А главное – пасека. Сто двадцать ульев, пчелы жужжат, работают, мёд собирают. Колька с детства при отце, помогал, перенял дело. С утра до вечера в защитной сетке, с дымарем, с рамками. Пчёлы его знали, не жалили почти. Никуда он со своей пасеки не вылезал. Зачем? Он привык. Девушек знакомых у него не было – и не потому, что он какой-то неправильный, просто где ж их взять, если вокруг пчёлы да лес? Да и не до того.

А тут Лидия Ивановна Смирнова, старая такая особа и весьма словоохотливая, вечно везде нос сующая, подошла к нему на рынке, где он мёдом торговал, и говорит:

– Коль, а ты чего себе дом не купишь? У нас в деревне как раз дом подходящий имеется, и до твоего хутора недалеко.

И дальше дом стала нахваливать.

Колька слушал бабку, крутил в руках банку с мёдом, улыбался, но не перебивал. Когда она договорила, он ответил:

– А на кой мне дом? У меня пасека. Там дел невпроворот.

– Эх, Колька, Колька, – покачала головой бабка. – Надо о будущем думать. Вот женишься – будет, где жить. Не к родителям невесту вести. Кому охота с пчёлами жить? Да и родители – они люди пожилые, им покой нужен.

Колька почесал затылок, задумался. Не потому, что ему нужен был дом, а потому, что все вокруг на него насели, будто сговорились. И когда он вечером сидел на крыльце хутора, смотрел на закат и слушал пчёл, он вдруг поймал себя на мысли: «А может, люди правы?».

Родители – они люди серьёзные. Мать – учительница на пенсии, отец – пчеловод из династии, знаменитый на район. Им почти семьдесят. Спина у отца болит, колени у матери – в непогоду крутит. Они, может, и рады бы пожить одни, без сына.

А тут ещё настойчивая Лидия Ивановна стала ему расписывать выгоду: «Дом пятьсот тысяч стоит, а через год – миллион, потому что бензин пропал, все в деревню едут, спрос растёт. Купи, не пожалеешь. Не понадобится, через год продашь – с деньгами будешь.

Колька слушал, кивал, но в голове у него была только одна мысль: «Что же я с пасекой делать буду, если у меня дом где-то там, в деревне?»

Решение пришло не сразу. Оно созревало где-то внутри, как мёд в сотах – медленно, но верно. Колька даже не понял, когда именно он решил. Может, когда проходил мимо пустующего дома на окраине, и вдруг увидел, как выглядывает из-за угла куст сирени. Старый, но ещё живой. Может, и правда подумать о своём угле.

И Колька подумал. Наутро он уже стоял у того самого пустующего дома. Дом как дом: два окна на улицу, крыша чуть просела, крыльцо скрипит, но сруб – добротный, ещё до войны ставили. За ним – огород, запущенный, заросший лебедой. Но земля – хорошая, чернозём.

– Ну что, – говорит Лидия Ивановна, до чего настырная бабка, – берёшь?

Колька посмотрел на сирень. Она уже почти отцвела. Потом на небо, где плыли облака. Потом на свои руки – мозолистые, в прополисе, в пчелиных укусах.

– Беру, – сказал он. – А что делать?

И подписал бумаги. Дом – его.

Неделю Дом стоял пустой, так и месяц прошел. Колька всё не переезжал. Он заглядывал время от времени посмотреть, не развалился ли, не обокрали ли. Подмёл крыльцо, вставил стекло, которое выбило веткой, – и уезжал обратно на пасеку. Там пчёлы, там работа, там отец с матерью.

А в деревне уже шептались:

– Купил Колька дом. Молодец. Женится, видно, скоро.

– Да какая женитьба? Он же с пчёлами живёт. Кто за него пойдёт?

– А дом для того и купил – чтобы было, где невесту привести.

– Дом-то – дом, а где невеста?

Колька слышал эти разговоры, но не обижался. И хотя он не мог объяснить, зачем купил этот дом, он знал одно: это было правильно. Как-то по-особенному правильно. Как будто что-то в мире стало на место. Не всё – но хоть что-то. Он просто сидел на крыльце нового дома, когда приезжал, смотрел на закат и думал. Думал о том, что дом – он, в общем-то, хороший. Только пустой. И жить в нём одному – тоскливо.

А потом он шёл на пасеку, к пчёлам. Пчёлы жужжали, работали, им было всё равно – есть у Кольки дом или нет. Они делали своё дело – собирали цветочную пыльцу, строили соты, наполняли их мёдом. А Колька смотрел на них и думал: «Вот у них – есть дом. И работа. И смысл. А у меня – только дом. И больше ничего».

И с того случая в деревне пошло-поехало. Сначала один дом купили, потом второй, потом все захотели купить дома, даже те, у кого и денег нет. Пустующие, брошенные, с дырявыми крышами, с заросшими огородами – всё пошло в продажу. Люди из города приезжали, деньги предлагали, торговались, и цены поползли вверх.

Деревенские, глядя на это, тоже засуетились. Кто-то имел, что продать, кто купить, кто перепродать. Вроде бы и делами занялись, но, как водится, не всё ладно получалось. Глаза горят, руки чешутся, а голова – она не всегда на месте.