Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 3)

– Покормил сомика, пора и честь знать. Нас дома ждут. Время позднее, а ещё гора впереди. И дед твой старый.

Никитка смотрит на него с удивлением и лёгкой обидой, но Анатолий Иваныч качает головой:

– Не хочешь, оставайся. А я – в гору. Мне завтра ещё кошку корить.

Никитка улыбается, но руку из воды не вынимает. Сом по-прежнему лежит у его ног, чуть шевелит усами и ждёт ещё одну крошку.

– Деда, а он меня не укусит? Он же такой большой.

– Не укусит, – уверенно отвечает Иваныч. – У него морда, как у старого пенсионера. Видно, привык, что его кормят. Но пора уже.

Никитка медленно вынимает руку из воды. Сом чуть колыхнул хвостом – и замер. В свете фонаря на долю секунды – два блестящих глаза, усы, большая тёмная голова. И он уходит – медленно, плавно, не нарушая тишины, просто исчезает в глубине.

Никитка выходит на берег, отряхивает ноги, снимает мокрые джинсы, выжимает их. И улыбается.

– Ушёл, – говорит он. – В коряги, наверное. Теперь затаится.

Анатолий Иваныч смотрит на реку и – не знает, кому говорит, себе или внуку – говорит:

– Ему-то никуда идти не надо. Он уже дома.

Они стоят на берегу. Свет фонарика высвечивает песок, чурбачки, следы Никиткиной обувки и удочки, прислонённые к дереву. Ночной ветерок шевелит листву.

Чудная у них рыбалка, думает старик. Вроде бы и поймали рыбу – ну, не поймали, а нашли, встретили. И прикормили. И руки не пустые, на душе легко.

– Дед, – говорит Никитка, уже надевая кеды, – а он настоящий? Ты же видел?

– Видел, – говорит Иваныч. – Здешний житель. Больше, чем мы с тобой. Потому что он не уходит из своего дома. А мы только наездами.

Никитка, уже серьёзный , смотрит, на деда:

– Значит, нам тоже надо где-то жить так, чтобы никуда не уходить?

Иваныч хлопает его по плечу:

– Учись, Никита, учись. Вот мы с тобой уже начали. С этой ночи.

Он забирает фонарь, закидывает удочку на плечо. И они идут – неспешно, не торопясь, по склону, вверх, к дому, где их ждут, – и вдруг понимают, что несут в себе больше, чем пойманную рыбу. Они несут ту самую светлую тяжесть – когда человек, даже если ничего не поймал, уходит с реки не с пустыми руками, а с душой, которая наполнилась до краёв.

И впереди – медленно, но твёрдо – идёт дед в спортивном костюме, а следом – мальчишка, который впервые в жизни кормил сома, и этот сом был настоящим. И он – тоже настоящий.

– Деда, – говорит Никитка уже у самого дома, на пороге, когда ветер стих и стало слышно, как дышит ночь. – А Сергею расскажем? Тому, который человек-молния?

Иваныч задумывается.

– Обязательно, – говорит он. – Пусть знает. Челмон должен знать, что мир не только из молний. Бывают ещё и сомы, которые ждут и дышат.

Никитка улыбается и проходит в дом, уже в темноту, и дверь за ним закрывается.

А за окном – только чёрная гладь реки, в которой тонет месяц, и где-то в глубине лежит старый сом. Он открывает пасть, глотает воду, дышит – и ждёт утра. И может быть, нового мальчишку, который придёт по песку.

Они шли уже почти у самого посёлка. Дорога стала шире, по обочинам – старые тополя, высокие, с чёрными дуплами, в которых прятались летучие мыши. Уже было слышно, как лают собаки, где-то залаяла машина, и из открытой форточки пахло жареной рыбой. Дом был близко.

Никитка шёл сзади, и всё думал, как он обо всем расскажет бабушке. Про Сергея, про кошку, про солитера. Про то, как дед сказал: «Он не выбирает, он берёт». И про двух Насть в машине.

– Дед, – сказал Никитка, когда Иваныч уже отпирал замок на калитке. – А почему ты называешь его Челмоном?

– Так это ты его первым назвал Человек-молния.

Ключ зашел в замок, повернулся, и язычок щёлкнул, убрался в гнездо. Калитка открылась, на заборе сидела кошка в ожидании ночной добычи. Анатолий Иваныч усмехнулся в усы, поправил воротник испорченной олимпийки, которая была вся в репейнике и пыли, словно он в бурьяне неделю спал.

Покликал кошку:

– Кис-кис-кис. Иди сюда, красавица. Сергей тебе гостинец прислал.

Он присел на корточки, кошка, серая, пушистая, с белой грудкой, спрыгнула со своего насеста и побежала к нему, мяукая. Иваныч положил перед ней солитера, погладил её, она ткнулась носом в его ладонь, и он улыбнулся, но невесело. Кошка понюхала рыбу, повертела головой. И – не стала есть. Посмотрела на Иваныча с укоризной: «Ну и что ты мне принёс? Это ж не свежее». И, гордо подняв хвост, ушла обратно в ночь – охотиться дальше.

Иваныч постоял с рыбой в руке, посмотрел на кошку, потом на рыбу, потом на небо.

– Вот так, – сказал он сам себе. – Сергей просил – я передал. А она – не взяла. Ну и ладно.

Никитка стоял рядом, смотрел на кошку, ждал. Анатолий Иваныч поднялся, отряхнул колени, которые не могли еще больше испачкаться, и посмотрел на внука прямо:

– Ты заметил, Никита, как он живёт? – старик зажёг в сарае лампочку, она замигала, жёлтым светом залила старые доски и инструменты. Он сел на перевёрнутый ящик, а Никитка стоял, облокотившись на дверной косяк. Старик задумался на мгновение, а потом продолжил:

–Никто не знает, что он сделает в следующую минуту. Он и сам не знает. Он просто сделал. Как молния – ударила, и всё.

Никитка задумался, прислонившись плечом к косяку, вглядываясь в лицо деда:

– А почему «Челмон»?

– А так короче, – сказал Анатолий Иваныч. – Чел-мон. Человек-молния. Ему надо, чтобы всё – и сразу. Вот Челмон – это и есть всё и сразу.

Никитка тихонько повторил про себя: «Челмон... Челмон...». Слово звучало звонко, оно щёлкало, как выключатель, и сразу включало свет. И в голове всплыл тот момент на дороге – быстрота, легкость, и как Сергей вмиг изменился, превратившись из обычного «Сергея» во что-то большее. Так, будто вокруг него включался новый свет.

– Он, и сам не знает, что он – Челмон, – сказал Иваныч. – Он просто живёт. А люди видят – и называют. Кто как. Я назвал Челмоном. Кто-то – дураком. Кто-то – счастливчиком. А он – молния. Ударил, озарил – и летит дальше.

Он вздохнул, как-то по-стариковски, выдохнул весь воздух, потом достал из кармана мятый платок и вытер лицо, хотя пот уже высох.

– А мы все, Никита, – продолжал он, – мы – как тучки небесные. Вечные странники. Долго собираемся, громыхаем, а ударить – боимся. Всё примеряем: а вдруг не так? а вдруг не туда? а вдруг не с той? А он – не примеряет. Он – сразу.

Никитка молчал, переваривал слова деда, а потом робко спросил:

– А ты бы хотел быть таким?

Иваныч долго молчал. Потом встал с ящика, подошёл к внуку, положил ему руку на плечо, сжал несильно, но крепко.

– Хотел бы, Никита. Хотел бы. Но я уже старый для молний. У меня вон, – он усмехнулся, показывая на своё испорченное колено, – костюм новый, а он уже порванный. У меня силы не те, чтобы скакать, как блоха.

За разговором до дома и дошли. Уже светать начинало – небо на востоке серело, звёзды гасли, и петухи перекликались где-то вдалеке. Анатолий Иваныч и Никитка вошли в посёлок, когда окна в их доме зажглись жёлтым светом – это их ждали.

– Ах ты, негодник, – закричала на них Вера Павловна, бабушка Никитки. – И сам изгвоздался, и мальчонку утопил.

А тем временем Сергей – Челмон, как теперь его называли за глаза, – увязался за девушками провожать до дома. Обе Насти оказались девицами разбитными и весёлыми. В машине включили на полную громкость стереосистему, передавали что-то залихватское. Музыка гремела, люди ругались, Сергей сидел на заднем сиденье между двумя Настями, шляпа его съехала на глаза, и он казался себе ковбоем из старого фильма, который наконец добрался до салуна.

Завалились они в какую-то деревню – а в темноте и не разобрать, куда. Тут деревень натыкано, как на руке пальцев, – одна к одной, перепутанные просёлками, оврагами и лесополосами. Как пойдёшь за грибами, неизвестно, куда тебя уведёт. То ли домой, то ли в соседнюю деревню, а то и вовсе на конец района. Местные, конечно, знают, но если ты не местный – пеший, да ещё ночью, да ещё с двумя Настями и громкой музыкой, то запросто можно уехать не туда.

Так что и попали они невесть куда. Машина то петляла по просёлкам, то упиралась в тупик, то выезжала к реке, то снова ныряла в лес. Насти пытались узнать дорогу, стучали в окна, поднимали с постели спящих граждан. Те ругались, и они ехал дальше, искать дом.

И когда они домой попали, одному богу известно. Может, к утру, а может, и к полудню. Ночи летом белые – и всё видно, как днём. Только на небе вместо солнца луна висит – вот и вся разница. А если луна полная, то считай, отличия и вовсе нет. Дороги светлые, поля серебряные, лес – как на ладони. Вот люди и гуляют. И ничего в этом странного нет.

А потом в деревнях вспоминали: кто там ночью колобродил? Вроде бы гуляки были в шляпе ковбоев. Да только тут полрайона носили такие шляпы. На день города их продавали лоточники вместе с воздушными шарами, теперь вся округа ходила в широкополых шляпах. Так что заезжай в любую деревню – увидишь салун на Диком Западе. Мужики в шляпах сидят на лавках, семечки лузгают, обсуждают, у кого урожай, у кого корова отелилась. Бабы тоже носят – на огороде, чтобы солнце не напекло. Дети – в школу. Одна шляпа на всех, считай. Так что опознать Челмона в этой толпе было невозможно. Разве что по зелёным кроссовкам – но их он, говорят, к утру сменил, потому что те развалились.

Челмон часто в деревне мелькал. Кто-то видел его на окраине, кто-то – у магазина, кто-то – с приехжими. И вот однажды, уже под вечер, когда солнце клонилось к закату, а тени легли поперёк улицы, Челмон снова появился у Анатолия Иваныча. Ехал он в машине и притормозил у знакомого дома, погудел сигналом.