Елена Тимохина – Деревенский иммунитет (страница 2)

– Настя! – кричит Сергей. Из горла его бурлит и булькает, он раскинул руки, как будто хочет обнять весь мир. – Настя!

Женщина в ответ – заливается смехом. Слышно, как она что-то говорит, но слов не разобрать – только звон, только радость.

Сергей подошёл к ним, чуть наклонился – шляпа опять скрыла лицо, но голос был серьёзный, даже деловой:

– Идите, дорогу вы знаете, а я тут задержусь. Дела у меня. – Он помедлил, протянул старику пакет с солитером. – А рыбу моей кошке отдайте. Положишь во дворе, у сарая.

– Ладно, – сказал Иваныч, пряча солитер к термосу. – Передам.

Сергей кивнул, развернулся и пошёл к машине. Широко, вразвалочку, шляпа колыхалась на ходу. И уже его рокочущий басок в разговор весёлый вплетается. Из машины несется женское щебетанье. Голоса переливаются, как ручьи.

И тут Сергей открывает дверь машины и вытягивает девушку к себе, обвивает ее за талию одной рукой. Другой придерживает шляпу, чтобы не слетела. Она упирается ладонями ему в грудь, но не сильно, скорее для вида, и смеётся. И потом он находит губами её губы. На мгновение. Всего на мгновение. А она – не отталкивает.

Из машины доносится свист, хохот. Он отпускает её, поправляет шляпу и улыбается, как ребёнок, который получил то, что хотел.

Они садятся в машину, и «Нива» трогается, а двое – старик и ребенок – остались на дороге. А потом машина исчезла – дорога вильнула, и всё.

Никитка смотрит с открытым ртом. Анатолий Иваныч вздыхает.

Дальше они идут дальше уже вдвоём. Старик впереди, парнишка за ним.

Никитка не выдерживает.

– Дед, а чего это было? – спрашивает он. – Он же её... ну, поцеловал. А она что?

Иваныч идёт молча. Штанина его нового спортивного костюма уже изодрана о репейник, кроссовки стёрты. Он перекладывает сумку с кошачьим ужином из одной руки в другую. Долго молчит. Потом останавливается. Вытирает пот со лба.

– Это наша соседка тетя Настя, мама Павлика и Андрюши, – говорит он. – И вторая, которая в машине, – тоже Настя. У них дом на обрыве. Помнишь, мальчик черным флагом к нам на праздник приходил. Это ее сын, а как звать не знаю. Никитка молчит. Он пытается понять. Ему пятнадцать, он ещё не знает, как такое бывает. Или знает, но не до конца. Что рыбалка – не про улов.

– И как это? – спрашивает он.

– А вот так, – говорит Иваныч. – Как в песне поётся: «А у нас во дворе, а у нас во дворе...» – он машет рукой. – У него – две. А у кого-то – ни одной. Или одна, да не та. Пойдем, а то ты в одной майке замерзнешь.

Он тяжело вздыхает, отворачивается и бредёт дальше.

Дорога петляет между буераками, на горизонте уже виден посёлок, дым из труб, свет в окнах.

Никитка плёлся сзади, когда Иваныч остановился. Оглянулся на внука, потом – на лес, куда ушла дорога.

– Ну почему одним всё, – говорит он тихо, вроде как сам себе, но Никитка слышит. – А другим – ничего.

Он смотрит на свёрток в руках. Разворачивает его – солитер для кошки. Сергей – он даже о кошке своей не забыл, когда бегал обнимать Настю.

– Почему – одним всё, – повторяет Иваныч. – Одним – шляпы, ковбои, Насти, рыбалка, солитер, и даже кошка сыта. А другим – ничего. – Он качает головой, прячет мясо обратно. – Вот я, например. Вкалывал на винограднике в Абхазии. Вино кислое, костюм испортил, жена ругала. И ничего. Ни Насти, ни шляпы. Один костюм – и тот на рыбалке испортил.

Он замолкает. Смотрит на небо. Там звёзды, и тонкий месяц-серп. А светло, словно днем.

– Ты чего, дед? – спрашивает Никитка.

Иваныч поворачивается. Смотрит на него. Долго. Потом улыбается – невесело, но без злобы.

– А я, Никита, сейчас понял одну вещь. – Он присел на корточки прямо на тропе. – Сергей – он этот мир не выбирает. Он его просто берёт. Как шляпу. Идёт, берёт, носит, если надо – целует, если надо – солитёра камнем бьёт. А я всю жизнь выбирал: не лезь, не трогай, не бери. Вдруг не то. Никитка молчит.

– А он не боится, – говорит Иваныч. – Берёт, и всё. Даже если две Насти, даже если солитер. Берёт.

Он поднимается, отряхивает руки.

– И понимаешь, Никита... Я ведь ему завидую. Потому что у него – есть. А у меня – даже не было. И когда-то я тоже так мог, наверное, но не посмел.

Он делает шаг, потом останавливается, поднимает палец, как будто вспомнил самое важное:

– Знаешь, что он мне сказал, когда я его спросил про шляпу? «Действую бессознательно», – говорит. «Фиксирую всё происходящее и примеряю на себя». Вот, – Иваныч усмехается. – А я всю жизнь сначала примеряю – и потом решаю, что не подходит. А он – сразу. Примеряет на ходу. И получается.

Никитка стоит, смотрит на деда. В руках него – свёрток с рыбой, на плече – удочка, на штанах – новая дыра, а в глазах – тоска. Не горькая даже, а светлая. Как у человека, который многое понял, но уже не может ничего изменить. Или может, но не знает, с чего начать.

Они идут дальше. Молча. Иваныч несёт рыбу для кошки. Никитка – удочки. И оба думают об одном: о том, как много можно взять, если просто не бояться брать. И как мало остаётся, когда всю жизнь выбираешь.

Иваныч шёл впереди, Никитка за ним. Удочки на плечах. Тишина. Только трава шуршит под ногами да где-то вдалеке – лай собаки.

Может два километра идти, а может и все пять. В темноте все места незнакомые, не разберёшь. Дорога петляла, то поднималась на гребень, то спускалась в низину, где туман уже стелился над травой, белый, густой, как парное молоко.

– Устал, дед? – спросил Никитка, когда Иваныч остановился перевести дух.

– Не то чтобы устал, – ответил тот, вытирая лоб рукавом спортивного костюма. – Но ноги уже не те. Слушаются через раз.

Долго ли, коротко ли – а спустились они к берегу. Пляжик с пятачок, с песочком и мелкой галькой. Прямо у ног вода плещется – тихо, ласково, как будто приглашает присесть, отдохнуть. Никита держит в руке булку, и в воде месяц отражением дрожит, расплывается, словно маслице.

На песочке – чурбачки. Кто-то из рыбаков пристроил их, чтобы сидеть было удобно. Видно, часто здесь останавливаются порыбачат или просто отдохнуть. На одном даже надпись ножом вырезана – «Коля», и дата, уже стёртая, не разобрать.

Никитка, не дожидаясь деда, шмыгнул к реке – скинул кеды, закатал джинсы до колен и зашлёпал по воде. Ледяная, но приятная – от неё по телу бежали мурашки. Он нагнулся, чтобы ракушки пособирать – их в то лето много выбрасывало после дождей. Белые, с перламутровым отливом, они лежали на песчаном дне, блестели при свете луны. Он набрал уже пять штук – и пошёл дальше, шаря рукой по дну.

Анатолий Иваныч тем временем опустился на чурбачок. Снял удочку с плеча, прислонил к дереву. Достал термос, налил чаю в металлическую кружку, отхлебнул. Месяц освещал его лицо, изрезанное морщинами, – уставшее, но спокойное.

– Никита, недалеко заходи, еще утопнешь,– крикнул он. – Время позднее, пора и честь знать.

Но Никитка его уже не слушал. Он что-то шарил в воде – пальцы скользили по дну, по холодным камням, по илу. И вдруг наткнулся на что-то большое, твёрдое и живое. Он отдёрнул руку, но через секунду снова протянул – осторожно, как будто гладил незнакомого зверя.

– Деда! – крикнул он, не оборачиваясь, в голосе – восторг и удивление. – Деда, иди сюда! Тут глаза, и морда большая. Он мордой дышит!

Иваныч поднял голову. В темноте не видно, но слышно, как Никитка шлёпает по воде, возится, что-то бормочет. А потом – крик:

– Деда, он ест! Я ему булку даю! Глянь, он рот открывает!

Иваныч отставил кружку, кряхтя поднялся с чурбачка. Прихватил фонарик, посветил в воду. Никитка стоял по колено в воде, нагнувшись, протягивал к чему-то в воде руку.

– Иди сюда, – позвал он деда голосом, в котором звенела настоящая радость, от которой у самого деда сердце ёкнуло. – Ты глянь!

Анатолий Иваныч подошёл, посветил вниз. И обомлел.

Вода у самого берега была прозрачная, несмотря на ночь, и в свете фонарика он увидел – вот оно, чудо. Лежит у самого края, почти у ног Никитки, большой, тёмный, с широкой плоской головой. Сом. Настоящий. Кило на шесть, не меньше. Лежит на песчаном дне, почти не двигается, только усы шевелятся – длинные, как веревки, и глаза смотрят наверх.

И Никитка, кормит его, будто ручного зверя, отщипывает крошки от своей булки, а сом медленно открывает рот – широкий, тёмный – и заглатывает крошку. Потом снова замирает, ждёт, пока дадут новую крошку.

– Деда, – шепчет Никитка, боясь спугнуть, – он же ручной!

Анатолий Иваныч стоит рядом, смотрит. Свет фонаря дрожит, и в этом свете сом, как существо из другого мира, которое вылезло из глубины, чтобы взять у мальчика хлеб.

– Ты не трогай его, – говорит он негромко, чтобы не спугнуть. – Не трогай. Просто смотри.

Никитка замирает. Сом лежит, почти не двигается. Волнение воды – совсем слабое, так что и не разобрать, дышит рыба или просто стоит на месте.

Анатолий Иваныч присел на корточки, прямо в воду, и смотрел, как сом широко раскрывает рот и втягивает воду, пропускает её через жабры. Он дышит. Вроде бы и вздыхает.

– Вот это да, – говорит Никитка восхищённо, почти беззвучно, чтобы не спугнуть. – Он настоящий. Я думал, сомы только в книжках. Чудо-юдо рыба кит. А он тут. И крошки ест.

Сом снова принимает крошку, и Никитка, торжествуя, тихо смеётся.

Иваныч выпрямляется. Хрустят колени. Он отворачивается, поднимает кружку с остывшим чаем, залпом допивает. Потом наклоняется к внуку: