Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 8)
Пары пока идут отдельно. Нам не дозволено объединяться аж до первого танца, а до него ещё долго. Для начала, пока мы ещё не дошли до площади, надо оплакать невест. Сегодня мы умираем для своей семьи, чтобы возродиться в новой. Все понимают: это иносказательная смерть, а потому не сдерживают улыбок. Только я мрачнее тучи.
Другие девушки, разумеется, знают, кто их будущие мужья. Пары перемигиваются, украдкой машут друг дружке, а кто давно в отношениях – обмениваются тайными знаками. Если бы моим женихом был Кип, я бы согнула левую руку и подняла локоть, а он отзеркалил бы мой жест: так в детстве мы сообщали, что всё в порядке. В плохие дни локти указывали в землю: мол, хоть в могилу ложись. Несмотря на то, что Кипрей – парень и сын уважаемого человека, в его жизни тоже не всё безоблачно. Искренне надеюсь, что новая невеста скрасит его дни.
Я нахожу их глазами в толпе: сначала Мальву, потом Кипа. Оба красные, как наливные яблоки, и не сводят взглядов друг с дружки.
– Совет да любовь, – бурчу я себе под нос, не сдержав гримасы.
А потом замечаю, что кое-кто тоже поглядывает на Мальву – и вовсе не так, как смотрят на невесту, мысленно желая ей счастья и благополучия. Осташка льёт на Мальву глазной яд: это длится недолго, но я успеваю заметить. Что они не поделили? Впрочем, мне всё равно.
Шествие движется к Ратуше, и каждый удар трещоток отдаётся у меня в голове. Скорее бы всё закончилось. Исподтишка, чтобы не раздражать мать, я озираюсь по сторонам. Феда не видно, а Таран вышагивает впереди с оголённой грудью и ни на кого не глядит.
– Рури, твой веночек чудо как хорош, – шепчет соучебница Услада, щурясь от удовольствия.
Я кривлю рот в улыбке, и она отступает назад, прямо как старик Гавро. Венок на моей голове – похоронный, но не иносказательно, в отличие от других. Что за Феда, что за Тарана – исход один. Если бы только мне встретилась утром Дубрава и я уговорила её сбежать до свадьбы. К закату мне никак не оказаться у Рогатого камня – в это время я буду плясать со своим мужем. В горле встаёт тошнотворный комок.
Словно подслушав мои траурные мысли, музыканты и певуньи смолкают. Теперь слышно, как в толпе подвывает младенец, шаркают о дорогу ботинки, а вдалеке заполошно покрикивает сойка. Женщины в алых платках выходят вперёд, и первая затягивает плач – тонко, жалобно, будто ветер в щелях. Другие подхватывают, голоса переплетаются, и некоторые матери вливаются в хор.
Петь невестам запрещено, хотя плачи исполняются от нашего лица. Я бы с удовольствием затянула с певуньями и матерями, но сдерживаюсь и повинуюсь правилам. Все невесты, как одна, опускают глаза, стискивают зубы и молча покачиваются под печальное песнопение.
Плач нужно исполнить, пока не дошли до ратуши: в этом году певуньи, кажется, чуток припозднились. Вместо трёх куплетов они успевают спеть лишь два, и пресекаются, когда мы выходим на площадь. Солнце почти созрело для заката, но не утратило дневного жара. Душная волна катится над головами, и я чувствую, как пот выступает под венком и преют подмышки. Впереди, у ратуши, уже собрался народ – все ждут с нетерпением, когда начнётся веселье. Свадьба – словно ярмарка, только вместо товара невесты.
Я окидываю взглядом женихов. Они стоят отдельно, под знамёнами. Ветра нет, и полотнища на палках совсем не колышутся, как и ленты на столбах. Парни топчутся на месте, переглядываются между собой и с невестами, а некоторые посматривают на своих отцов – те держатся в стороне и сохраняют невозмутимый вид. В отличие от девушек, парням не нужно сопровождение. Плачей в их честь тоже никто не исполняет.
Музыканты подают сигнал с помощью народной «Заберухи», после чего женихи, невесты и их родители подходят к ступеням ратуши. Я не чувствую ног, и почти благодарна матери за то, что крепко держит меня.
Сверху раздаётся скрип. Тяжёлая дверь ратуши отворяется, и наружу выходит старейшина Куш. Он высок и худощав, если не считать выпирающего над поясом животика. На лысине, окаймлённой жидкими волосами, бликует свет. Куш несёт книгу сочетаний и треногу: том слишком тяжёл, чтобы держать его на весу. Освободив руки, старейшина обводит всех нас взглядом и щёлкает металлическими застёжками на обложке. Я задерживаю дыхание.
Голосом, натренированным за долгие годы, Куш произносит речь. Моё сердце колотится так, что я не слышу половины слов, но мне и не надо: во-первых, это пустая болтовня, а во-вторых, я помню речь наизусть. Куш, как и всегда, говорит про верность, честь, долг и новую жизнь, но всё, что мне нужно сейчас – услышать имя жениха. Услышать – и понять, насколько глубока яма отчаяния, в которую мне предстоит рухнуть.
– Сегодня, – вещает старейшина, – мы сплотим судьбы наших юных останцев и останок, чтобы укрепить рубежи родины и создать новые крепкие семьи.
Дальше он называет имена.
Кипрей и Мальва.
Жох и Услада.
Данек и Зарянка.
Ещё, и ещё, и ещё. Я ловлю каждое слово старейшины, и тут в голову врезается:
– Таран и В… – Куш заминается.
На его языке, очевидно, ещё вертится имя Висы, но в книге записано другое. Моё? Воздух, вмиг загустев, не лезет в лёгкие. Пот катится по вискам и шее. Подавшись вперёд, я сверлю Куша взглядом.
– …и Осташка, – произносит он.
Змеюка сияет всеми зубами и прикладывает руки к груди: её сердце, должно быть, заходится от восторга и готово выпрыгнуть наружу. Моё тоже готово, но по другой причине. Не знаю, не понимаю, что чувствую. Много всего: злость, безысходность и облегчение.
Всё разрешилось. Мой жених – Фед. Осталось понять, как жить с этим, и стоит ли вообще.
По толпе, в сторону Осташки, несутся поздравительные шепотки, и Таран удостаивает невесту короткого горделивого взгляда. Я кручу головой, выискивая глазами Феда, но замечаю лишь странное колыхание в ряду свадебщиков. До слуха долетает возглас: «Эй, погодь!» Мать крепко сжимает мою руку и шипит:
– Веди себя прилично, не вертись!
– И наконец, наша последняя в эту годину пара, – старейшина смотрит прямо на меня, и в его взгляде читается озадаченность.
Толпа резко вздрагивает, и это отвлекает Куша. Меня тоже. Раздаётся новый выкрик, и ещё, и ещё. В них – недоумение и тревога. Я встаю на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Воздух, разгорячённый и тяжёлый, давит мне на макушку. Перед глазами рябит. Ни отродья не видно!
– Федик! – я узнаю голос Рожега. – Федик, сынок!
Сквозь людей, разгребая их длинными руками, пробирается высокая сутулая фигура. Воздух становится ещё тяжелее, гнёт меня к земле и заставляет зажмуриться. Хотя нет, воздух тут ни при чём. Мне просто страшно. Страшно смотреть на жениха-безумца. На его жёлтый оскал, потрескавшиеся губы, дёрганую походку, грязную одежду, свалявшиеся волосы и клочковатую щетину.
– Фе-ед, – изумлённо тянет старейшина.
Я боюсь, что сейчас он добавит: «…и Рури», но Куш молчит. Преодолев ступени за два шага, Фед оказывается подле старейшины. Рука-грабля одним ударом сбрасывает с треноги книгу сочетаний. Куш шарахается в сторону, по толпе проносится возмущённо-испуганный крик, а Фед падает на колени. Вцепившись скрюченными пальцами в страницы, он комкает и рвёт их. Неистово, по-звериному. Клочки летят во все стороны, а некоторые Фед суёт себе в рот. Хохочет, давится и снова хохочет.
– Да приструните его кто-нибудь! – кричит старейшина.
Слова звучат как команда: Таран, Жох и другие парни срываются с места и бегут к Ратуше. Невесты и матери провожают их ахами и круглыми глазами, а мужчины уважительно гикают. Кое-кто из старшего поколения тоже выступает вперёд, но их медовые месяцы давно позади и кровь уже не так кипуча.
– Враньё, враньё! – сплёвывая бумагу, кричит Фед.
Рожег, мой отец и ещё пара молодых стражей вбегают по ступеням, опережая Тарана и его компанию. Отец одним рывком поднимает Феда и скручивает ему руки за спиной. Помощникам остаётся лишь бесцельно топтаться рядом.
Вероятно, Феда сейчас уведут и сунут в «Красный мешок». Означает ли это, что нашей помолвке конец? Я хмурюсь, принуждая себя не ликовать раньше времени, и тут Фед поворачивает ко мне голову. Зрачки безумца перестают метаться из стороны в сторону, и во взгляде читается узнавание.
– Я вспомнил тебя, вспомнил! Ты Рури! – Фед кричит изо всех сил: взбухают жилы на шее, лезут из орбит глаза. – Спой песню Луды! Спой, спой!
Он резко дёргается вперёд, будто намереваясь прыгнуть в толпу, и тогда мой отец бьёт его под дых. Фед сгибается и хрипит. Рожег причитает, суетится рядом, но боится оказать сыну помощь. Все вместе мужчины спускаются с лестницы.
– Расступись! – кричит один из стражников, и моего жениха уводят прочь.
Жители Подленца провожают взглядами Феда и стражников, а следом озираются по сторонам. На меня тоже посматривают, но не так много, как я ожидаю. Стыдятся, что ли? У одних на лицах написаны беспомощность и удивление, у других возмущение и гадливость. Таран и его компания, разумеется, относятся ко вторым. Оглядевшись, я замечаю, что Кип стоит рядом с Мальвой и сжимает её руку. Вот уж не думала, что он способен нарушить запрет и подойти к жене до первого танца. Мне же, вместо поддержки, достаются тычок в бок и шипение: