Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 7)
Столы для свадебного пира уже сколочены и ждут белоснежных скатертей, серебряных блюд с пирогами от всех семейств Подленца, а главное, молодожёнов, что усядутся напротив гостей. Мужья за северный стол, жёны за южный, а остальные между. Наевшись и напившись, все сползутся на поляну, где на вкопанных столбах безжизненно висят сине-красные ленты, а трава свежа и сочна. Её вытопчут до былинки, танцуя «Вертянку» и «Лабуду», а потом до следующей весны будут готовить поляну к новой свадьбе.
В прошлые года я и сама любила размяться у столбов. А сегодня буду плясать без желания – лишь потому, что так принято.
Первыми на поляну, как и всегда, выйдут молодожёны и, под звуки цимбалы и голос певуньи, закружатся под «Будем долгу верны». Этот танец учат с детства, но исполняют лишь раз. Я должна была плясать с Кипом. А впрочем, какие танцы со сломанной ногой? Может, всё-таки стоило спрыгнуть? Хотя бы для того, чтобы не идти по поляне под руку с мерзким Тараном или безумным Федом.
Я приваливаюсь к стене Ратуши и скольжу взглядом по юношам, что собрались на площади. Феда не видать. Вот Кип, лицо у него красное и влажное. Рядом Таран, он что-то рассказывает и делает непристойные движения – ну понятно, речь идёт о брачной ночи. Нахмурившись, я придирчиво разглядываю его одежду. Вроде ничего необычного, вот только рубаха расстёгнута до пупа. Возможно, старика Гавро смутила Таранова грудина? Меня, если честно, она просто выводит из себя. А вот Осташка – я замечаю её на другой стороне улицы – не сводит взгляда с Тарановых мышц, да ещё и нижнюю губу покусывает. Может, со мной просто что-то не так?
Хлопает дверь ратуши, выводя меня из задумчивости. Старейшина, должно быть, уже записал имена новоиспечённых мужей и жён в книгу сочетаний. До того, как начнётся пиршество, он встанет на белокаменной лестнице, произнесёт напутствие, огласит список молодожёнов и объявит начало празднества. Вот и вся свадьба, а дальше – только пироги, бражка да пляски.
Когда-то давно браки заключали в церквях, но после Того Дня верования потихоньку отмерли. Бесовки тоже поклонялись кому-то из богов, его отменили первым, а потом и других предали забвению. Верить-то люди продолжали, но открыто почитать перестали. Теперь в Остане, да и во всём мире, шарахаются от всего потустороннего. Церкви давно разобраны, а люди женятся без сложных церемоний.
Тут в голове словно вспыхивает огонёк. Книга сочетаний – вот, что мне нужно! Если получится сунуть в неё нос, я точно узнаю, кто мой муж.
Стараясь не привлекать к себе внимания, я вдоль стенки крадусь ко входу в ратушу. Тяну за кольцо, и тяжёлая дверь неохотно поддаётся. Не представляю, где искать книгу, но ратуша не так уж велика. Главное, не попасться. Я заношу ногу, чтобы переступить порог, и тут мне на плечо обрушивается рука.
– Что ты задумала, Рури? – звенящим голосом спрашивает Мальва.
Я поворачиваюсь и чувствую запах ромашкового мыла, исходящий от новой невесты Кипа. Не сомневаюсь, что он выбрал именно её. Мальва сама как ромашка, простовата и бледновата, но не лишена деревенского обаяния. Волосы светлым пухом обрамляют круглое лицо, на щеках пыльцой золотятся веснушки. Мальва всматривается мне в глаза.
– Я знаю, зачем ты идёшь в ратушу, – заявляет она.
– Вот уж вряд ли.
– Тебе нужна книга, – голос звучит звонко, напряжённо, и люди начинают поглядывать на нас. – Книга сочетаний.
Мальва удивляет своей прозорливостью, но я стараюсь не подать виду.
– Не говори ерунды. Я просто… – повисает пауза: придумать причину для посещения ратуши не так-то легко.
– Ты решила расстроить свадьбу, так ведь? – Мальва сжимает кулаки и, словно испугавшись собственного решительного жеста, вздрагивает.
– И в мыслях не было.
– Хочешь украсть книгу. Или сжечь. Или вытворить ещё что-то!
– Потише. – На нас оглядываются всё чаще. – Разве не знаешь, мужья не любят крикливых жён.
Мальва, дрожа всем телом, встаёт между мной и дверью. Руки растопырены, подбородок выпячен, и весь вид говорит: «Не пущу!» Ума не приложу, с чего она решила, что я хочу уничтожить книгу?
– Я не позволю тебе всё разрушить, – звенит Мальва. – Кипрей принял решение, он не передумает, отпусти его!
Ах, вот в чём дело. Глупышка Мальва думает, что я вне себя от горя и мечтаю расстроить общую свадьбу, а всё потому, что Кип разорвал помолвку. Ей, похоже, жуть как хочется замуж за докторского сына. А может, вообще за кого угодно.
Вот она, благодарность, во всей красе. Будь Мальва поумнее, догадалась бы, почему Кип позвал её замуж. Поняла бы, кто поспособствовал. Ан нет.
– Опомнись. – Мой голос сух, как щепки для розжига. – Мне не нужна ни книга, ни Кип. У меня вообще-то есть другой жених. Ты что, не слышала?
Она опускает взгляд, но я успеваю прочесть в нём смущение и что-то ещё. Жалость? По-прежнему загораживая вход, Мальва бормочет:
– Да кто захочет за такого замуж…
Моё сердце начинает скакать из стороны в сторону, точно отплясывает «Лабуду». За какого «такого»? Вряд ли Мальва, как и я, невысокого мнения о Таране. Значит, всё-таки Фед. Меня выдадут за безумца.
Мальва больше не дрожит – настаёт моя очередь. Ночные мысли об убийстве, такие злые и смелые, теперь кажутся наивным самообманом. В своей постели, под покровом тьмы, все мы – отчаянные головы. А как доходит до дела… Впрочем, не буду прикрываться удобными «всеми». Речь обо мне. Я не смогу ничего подстроить. Не сумею лишить кого-то жизни. И не потому, что добрая. Просто я слабачка, верх дерзости для которой – перечить учителю и отсиживать наказание в кладовке.
К отродьям и книгу, и Мальву! Я отхожу в сторону, как бы случайно пиная щиколотку Киповой невесты. Она айкает – это достаточная мзда за её поведение. Надо найти Дубраву.
Городишко у нас не ахти какой большой, но затеряться можно. Среди теплиц, огородов и овощебаз, в яблочных и вишнёвых садах, на пыльных окраинах – я ищу Дубраву повсюду, но нигде не нахожу. Наверное, она отсиживается у себя дома, как любая
Мать напускается на меня, точно на собаку, съевшую ужин хозяина. Я неблагодарная, безмозглая, наглая и только отродья знают, где меня носило. Словом, ничего нового.
– Опозоришь. Ты нас опозоришь, – твердит матушка, пытаясь расчесать мои волосы.
После беготни по городу они особенно всклокочены и непослушны. Сломав пару зубцов у гребня, мать прекращает бессмысленную борьбу. Наклонившись, она принюхивается ко мне, гневно машет рукой и велит немедленно принять ванну. Мои подмышки, и правда, темны от пота. День сегодня жаркий и душный: накидку, прихваченную утром, я полдня протаскала в руках.
– Только волосы, волосы не мочи! – доносится в спину. – Сто лет сохнуть будут.
Когда я, закончив мыться, возвращаюсь в общую комнату, мать продолжает:
– Намочила-таки! Что я тебе говорила, а? Совсем не слушаешь. Ничего-о, – она шумно выдыхает, – венок пышный, скроет. Спасибо цветочнице Улье, что сотворила такое чудо. – Мать с трепетом кивает на стол, где лежит нечто вроде гнезда, свитого из пушной травы, веточек плодовых деревьев и лютиков. – Ну, одевайся! Чего стоишь!
Может, сесть на пол, вцепиться руками в ножку дубового стола и рычать на каждого, кто приблизится? Мать ничего не сможет сделать, в этом я уверена, но отец сильнее. Если понадобится, он потащит меня вместе со столом.
Внутри сталкиваются своеволие и покорность, впитанная с молоком матери. Кровь, кажется, вот-вот закипит, а череп пойдёт трещинами от напряжения. Я не знаю, что делать. Совершенно не знаю. С этой мыслью я иду одеваться.
Может быть, рыба, заметив червя на крючке, догадывается, что тут есть какой-то подвох? Догадывается, но продолжает плыть к острию с разинутой пастью. Двигаться намеченным путём. Так и я плыву по течению к своему крючку.
Водрузив мне на голову венок, мать смотрит на часы, охает и под руки выводит меня на улицу. К нам тотчас подбегают девчонки-пироговщицы. Лет им от двенадцати до пятнадцати, и их задача на сегодня: доставлять к столам угощения, подливать бражку, подкладывать еду и напитываться силой великого праздника – на будущее. Мать охает снова, забегает в дом и возвращается с блюдом, отяжелевшим от двух пирогов – с квашеной капустой и яблочным вареньем. Двое девочек подхватывают блюдо, и мать мигом вцепляется в меня: будто боится, что дам дёру.
Из нескольких соседних домов тоже выходят девушки со своими матерями. Осиротевшие идут с мачехами или старшими сёстрами. На лицах у всех – волнение и радость. Хорошо, что я не вижу своё: зачем портить картину?
Мы неспешно движемся к главной дороге, где уже поджидают свадебщики со знамёнами, трещотками, барабанами и свистульками, что имитируют голоса птиц. На перекрёстке в нашу процессию вливаются другие, из ближних и дальних районов Подленца: невесты, женихи, матери, отцы, музыканты, знаменосцы и зеваки. Среди знакомых лиц я замечаю столичного хлыща – того, кто ввалился вчера к Альте. Он пританцовывает, хохочет и, похоже, снова изображает пьяного. Зачем ему это? Очевидно, чтобы втереться в доверие к деревенщинам и сойти за своего. Сам-то небось пьёт исключительно холодное пузырчатое вино, а у нас водится только бражка, вот хлыщу и приходится паясничать. Внутри у меня закипает раздражение: приехал ради потехи и играет с нами, как со зверушками. А потом вернётся в свою столицу, где нет ни общей свадьбы, ни медового месяца в Мёртвом лесу, ни смертей от бесовкиного колдовства. Вернётся, а мы останемся. Я останусь. Я и