Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 10)
Именно это меня и беспокоит, но, думаю, пока рано делиться переживаниями с чужаком. Следя за выражением его лица, я спрашиваю:
– У тебя никогда не возникало желания отрезать девушке голову и положить её в бочку?
– Ты задаёшь интересные вопросы, – он выгибает бровь и как-то по-новому глядит на меня. – Нет, не возникало. Если мы говорим не о бесовках.
– Нет, не о бесовках. О девушках.
– У бесовок тоже есть пол.
– Да, но они старухи.
– Неужели?
– Да. Тот День был… – увы, уроки родной истории не слишком-то мне запомнились, – много лет назад. Больше ста. Бесовки очень старые. Они давно бы умерли, если бы их не поддерживал Мёртвый лес.
– А как именно это работает? Они едят какие-то ягоды или грибы? Хлещут себя ветвями? Мажутся смолой?
– Не знаю, – я хмурюсь.
– Вам, девушкам, не рассказывали об этом на занятиях?
– Говорили, бесовки подпитываются силой леса, но не уточняли, как именно. Кстати, я думала об этом недавно, – вспоминаю я. – О том, что вокруг столицы нет лесов. Раньше бесовки жили в Остановице, но у вас там степь, и им нечем было подпитываться.
Я сама не замечаю, как начинаю отвечать на вопросы незнакомца вместо того, чтобы задавать свои. А когда очухиваюсь и хочу спросить, почему его выбор пал именно на меня, музыка смолкает.
– Увидимся в «Красном дне», жёнушка! – вдруг заявляет хлыщ, да так громко, что все вокруг смотрят на нас.
К моим щекам приливает жар, а
– Ю-ху-у! – летят вверх две длинные руки. – Ну что, парни? Нажрёмся? Когда, если не сегодня?
Гикая, хохоча и подначивая друг дружку, мужья устремляются к своему столу. Только Кип оборачивается на мгновение: смотрит вначале на Мальву, а потом на меня. Он приподнимает локоть, но не решается закончить жест, и я не отвечаю.
– Повезло тебе, Рури, – мимо скользит Осташка. – Отхватила пьяницу, под стать папеньке. В семье будет мир да понимание.
Я измотана, чтобы огрызаться в полную силу, но с языка всё-таки соскакивает колкость:
– Повторить судьбу матери не так уж плохо. В моём случае, не в твоём.
Мать Осташки умерла при родах, так что сегодня на шествии её сопровождала двоюродная тётка.
– Это низко даже для тебя, – змеюка чуть запрокидывает голову и приспускает веки, от чего взгляд делается ещё более высокомерным. – Смотри, чтобы отродье не вырвало твой поганый язык.
Не удостоив её взглядом, я возвращаюсь за стол и обрушиваюсь на скамью. Ноги, если честно, совсем не держат: раньше я не подозревала, что тревога отнимает столько сил. Надо бы подкрепиться.
Я тянусь к пирогу с рыбой, чтобы положить себе кусок побольше, но тут подскакивает девчонка в фартуке и с лопаткой. Широкие плечи, густые чёрные брови – кого-то она мне напоминает, но я слишком устала, чтобы думать. Опуская угощение на тарелку, девчонка воровато оглядывается и шепчет:
– Сестрица просила передать поздравление.
Озадаченная её словами, я уточняю:
– А кто твоя сестра?
Вместо ответа девчонка косится на общий стол и, поставив передо мной пирог, стремглав убегает. Возможно, её спугивает Зарянка – она как раз возвращается на своё место.
Нахмурившись, я скольжу взглядом по гостям. Матери и отцы невест, отцы и матери женихов, несколько учителей, дети, супруги прошлых годин… И тут я чуть не подскакиваю на месте. Дубрава! Она смотрит прямо на меня. Брови, две мохнатые гусеницы, целуются на переносице.
Я сглатываю и с тоской понимаю, что кусок теперь вряд ли полезет в горло.
Дубрава злится на меня? Осуждает за слабость? Хочет лично окатить презрением? Поглядела бы я на неё, окажись она на моём месте!
Теперь мне уже не отвертеться от медового месяца. Да и с чего я взяла, что Дубрава согласилась бы на побег – сегодня, сразу, без подготовки? Думаю, если бы моим мужем оказался Фед, она не пошла бы на такой риск даже из жалости.
Так что нечего пялиться и супиться!
Я вопросительно поднимаю брови, и моя несостоявшаяся напарница отводит глаза в сторону.
Аппетит возвращается, но мысли о Дубраве не отпускают. Она пришла на свадьбу, хотя невыбранные обычно отсиживаются дома. Подослала ко мне младшую сестру, чтобы привлечь внимание. И смотрела, так смотрела… Может, она не сердилась, а пыталась что-то сказать? Доев пирог и хлебнув бражки, я решаю, что подойду к Дубраве чуть позже. Пусть толпа захмелеет и пустится в пляс.
Проходит совсем немного времени, и музыканты заводят «Лабуду». Гости быстро проглатывают всё, что есть на тарелках и в кружках, и устремляются на поляну. «Лабуда» – ленивый танец, совсем простой, знай себе прыгай из стороны в сторону. Не сплясать её на празднике приравнивается к тому, чтобы вовсе на него не прийти.
Дубрава, кажется, не собирается выходить на поляну. Глотнув ещё немного бражки для храбрости, я поднимаюсь и иду к общему столу. Краем глаза слежу за обстановкой. Мать прыгает на поляне с другими женщинами: давно я не видела её такой румяной и живой. Хлыщ – как же сложно называть его мужем! – пляшет с другими молодыми супругами. «Лабуда» не для пар, её исполняют компанией, и незнакомцу это явно по душе. Со мной он танцевал умело, но сдержанно, а тут входит в раж. Скачет, налетает на других парней, и над поляной летит хоровой басовитый смех. Мне бы порадоваться, что достался не бука и сыч, но в груди отчего-то подпекает. Голову не покидает мысль: «Я не знаю его. Никто его не знает». Что-то в нём есть странное. Ненастоящее, что ли. Или мне так кажется, потому что он – неместный? Обхватив Жоха за шею, хлыщ что-то весело орёт ему прямо в ухо, и оба валятся на траву. Я одёргиваю себя: хватит пялиться. Ещё насмотрюсь и, наверное, перестану видеть в муже чужака. Если не сдохну в Мёртвом лесу.
За общим столом почти никого нет: лишь беременные на позднем сроке, старики, малые дети и Дубрава. Я подхожу к ней и, стараясь сохранить спокойствие, говорю:
– Спасибо за поздравление. Твоя сестра передала.
– Не за что.
Сдержанно кивнув, Дубрава встаёт с места. В голосе вроде не звучало какого-либо недовольства. Тогда почему, при виде меня, она сразу решает сделать ноги?
Я ошибаюсь: Дубрава не уходит. Она наклоняется ко мне и, невесомо коснувшись рукава, шепчет:
– Я оставила для тебя свадебный подарок. – А следом почти беззвучно добавляет: – У Рогатого камня. Только забрать надо так, чтобы другие не видели. Никто не видел.
Я стараюсь не выдать лицом удивление, но вряд ли у меня получается. Едва шевеля губами, я спрашиваю:
– Какой подарок?
– Это мелочь. Одна вещица, – Дубрава делает паузу, – чтобы не повторить судьбу Луды.
– Что? – понимания у меня всё меньше, хотя вроде должно быть наоборот.
– Ру-ури! – раздаётся за спиной, и на плечи обрушиваются две большие ладони.
Развернув к себе, отец слегка встряхивает меня.
– Неподходящая компания, – он тяжело и неодобрительно глядит поверх моей головы. – Невыбранным да брошенным лучше держаться с такими же, как они. А замужним – с замужними.
– Дубрава просто поздравила меня со свадьбой.
– Кончай вертеться с этими «солнцеворотками», – отец качает головой.
Я оборачиваюсь, чтобы хоть словом, хоть взглядом задержать Дубраву, но её широкая спина уже мелькает среди танцующих. Она не пляшет – просто идёт через толпу, и я быстро теряю её из виду.
– Не знаешь, что ли, как говорят? – продолжает отец. – От кабака до «Красного мешка» – три вершка и два шажка. Найди себе подходящих женщин для общения, приличных, и помни главное: теперь муж – твой главный друг.
– Хотелось бы, чтоб так, вот только я совсем его не знаю, – подняв брови, я выразительно смотрю на отца. – Даже не представляю, как мы выживем в Мёртвом лесу. Нас должна беречь любовь, но невозможно полюбить человека за день.
Отец кашляет в кулак. Костяшки на нём выпирают так сильно, что, кажется, вот-вот прорвут кожу. Не сомневаюсь: сейчас отец сдерживает приступ недовольства. Он явно понимает, что я пытаюсь донести. «Вы отдали меня за незнакомца!»
– Ты неверно толкуешь любовь, Рури. Ты – за мужа, он – за тебя, и вы вместе идёте отдавать долг родине. Этого достаточно.
Я не развязываю спор, и отец разжимает кулак. Его лицо и плечи тоже расслабляются. Пригладив волосы, он прислушивается к музыке и неожиданно предлагает:
– Потанцуешь со своим стариком?
Удивительно, но он всё ещё не пьян, и я отвечаю кивком. Ведя меня к поляне под первые звуки «Яблоньки да яблочка», отец произносит полушутливым тоном:
– Кот в мешке лучше, чем пустой мешок. Уж поверь мне, дочь.
– Вот только мне жить с этим «котом» всю жизнь. У нас-то, в отличие от Велении, запрещены разводы.
– Ты где такого нахваталась? – отец пучит глаза. – Разво-оды. С этого-то всё и начинается. С придирок, приглядываний и думок: этот не такой, тот не сякой, пойду с другим, потом с третьим. А счастья как не было, так и нет. – Он берёт мои ладони в свои, и мы вышагиваем под голос певуньи: