Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 5)
Мне повезло. Следующая, на кого он напал, лишилась кончика носа и стала завсегдатаем «У Альты».
– Это случилось ночью, когда я пришёл сменить отхожее ведро. – Рожег возвращает меня из воспоминаний. – Федик обычно спал, но не в этот раз. Он толкнул меня и убежал. – Отец Феда бросает на Доборею беспомощный взгляд. – Он не мог, Добо. Клянусь жизнью, не мог!
– Никто не обвиняет ни Феда, ни тебя, – понимая, что Доборея не ответит, мать берёт слово.
– Мы найдём его, – гудит отец, непослушными пальцами застёгивая верхнюю пуговицу рубахи. – Соберём отряд, отправимся на поиски. Кинем все силы, чтобы отыскать твоего сына.
В его голосе слышится решимость. Я удивлённо покачиваю головой: надо же, кто-то вспомнил, что он у нас – главный страж города. Пусть и пропахший вчерашней рвотой.
– А убийца? – Доборея прижимает к груди мокрую книгу, словно компресс от боли. – Если ты кинешь
Отец крякает и, не попав в рукав кителя с первого раза, говорит:
– Убийцу мы тоже поищем. Но ты должна понимать, Доборея: шансы невелики. Люди не всегда тонут от того, что их толкают в воду.
Мать Висы вздрагивает, как от пощёчины.
– Она не самоубийца! Она не делала этого! – теперь Доборея говорит точь-в-точь как Рожег: «Федик не стал бы. Он не мог».
– Юс имеет в виду, – вступает матушка, – что утонуть можно по случайности. Никто не говорит, что Виса сама…
– Она каждый день гуляла там. Каждый. День! – книга дрожит в руках Добореи.
Отец снова крякает. Одёрнув форменный китель и нахлобучив фуражку, он поворачивается к двери. Краем глаза я замечаю облегчение на его лице. Говорить с Добореей, просто смотреть на неё – в тягость отцу. Как и находиться со мной в одной комнате. Он кладёт ладонь на ручку, нажимает, заносит ногу…
– Надо допросить Тарана!
То, что вылетает из моего рта – полная неожиданность даже для меня самой. И всё же – это здравая мысль. Виса почти ни с кем не общалась, но с Тараном порой разговаривала. Вернее, слушала его россказни. Я пытаюсь убедить себя, что вспомнила о нём лишь потому, что он был женихом Висы. Однако мне навязчиво мерещатся его пальцы на тонкой шее. Руки с вечно вспученными венами, опускающие под воду маленькую Висину голову.
Отец оборачивается и смотрит на меня с недовольством и недоумением. К его щекам приливает кровь. Глаза по-прежнему мутны. Закон в его лице сегодня явно не в форме.
– До-про-сить? – по слогам повторяет отец.
– Спросить, – поправляюсь я.
– Без надобности. Таран наверняка весь день провёл с… – он багровеет. – Кипреем.
– Нет. – У меня такое чувство, что я рою себе могилу, но не могу остановиться. – Мы с Кипом встречались вчера. На башне. А с Тараном он виделся утр…
– Всё! – рявкает отец; его лицо, кажется, готово лопнуть и залить тут всё кровью. – Молчи, слышать тебя не могу!
Толкнув дверь, он вываливается наружу. Створка с грохотом закрывается, но не мешает отцовской ругани проникнуть в дом.
– Я слышал про помолвку, – бормочет Рожег, пятясь к выходу. – Мне жаль, Рури. Знаешь, Федик… может быть, в следующем году он захочет выбрать себе невесту… ну, когда выздоровеет. Ему лучше. Правда, лучше. Я скажу ему о тебе. Ну, когда он найдётся. Скажу ему.
Я не знаю, что ответить. Не понимаю: Рожег издевается, несёт чушь из-за волнения или говорит всерьёз? Не думает ли он, что делает мне одолжение? В одном я уверена точно: никогда, ни при каких обстоятельствах я не пойду замуж за сумасшедшего. За человека, способного впиться зубами в лицо девушки. Если не получится сбежать – лучше уж в пруд.
Может, Виса тоже так думала?
Постепенно дом пустеет: уходит Рожег, матушка уводит Доборею, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Идти никуда не хочется. Учебка сегодня закрыта, в домах вовсю идут приготовления к общей свадьбе.
Женщины намывают и начищают дома до блеску, украшают пышными лиловыми гортензиями и белыми лютиками, вешают на двери невест и женихов алую букву «М». Она – многозначный символ: во-первых, «М» как бы состоит из двух отраженных половинок, точно жених и невеста, а во-вторых, напоминает о медовом месяце в Мёртвом лесу. Мужчины в то же время, собравшись на главной площади, мастерят общие столы – дел там на час, а разговоров и ругани на день.
Всюду, куда не зайдешь, пахнет пирогами и утюгами – готовятся угощения и наглаживаются брачные одежды. У всех на устах одно слово: «
Кто-то из девушек так же, как и я, не рвётся на медовый месяц, но большинство готово бежать за своими мужьями – хоть в когти к бесовкам, хоть отродьям в пасти. Дурочки верят, что истинная любовь, как покров, укутает молодожёнов и отведёт колдовство.
Сложно их винить: эту ерунду нам с малолетства скармливают в учебке, на уроке «Семейных ценностей». Так и вижу, как госпожа Ликода улыбается, не разжимая губ, а потом сладко-сладко тянет: «Любо-о-овь! Вот что сбережёт вас самих и ваших супругов. Нету такой силы, которая могла бы противостоять любви-и-и». Она глядит исподлобья, поначалу с благоговением, но вскоре взгляд суровеет. «А если не любите мужа, то нет вам спасения. Сгинете, сгинете в лесу!» Сама она вернулась с медового месяца без переднего зуба – отродье вышибло.
Перед глазами проплывают, кружась и хихикая, мои соучебницы. Как они будут там, в чаще? Справятся ли? Тиша, Услада, Мальва…
Мальва, которую, возможно, я обрекла на смерть.
Да что ж такое. Куда ни глянь, куда ни плюнь – угодишь в напасть. Не пойдёшь в лес – останешься на всю жизнь одинокой. А пойдёшь – можешь и не вернуться. Бесовка подери, какой богатый выбор!
На скамейке у двери я замечаю Висины «Сказки». Странно, что Доборея забыла их. А может, нарочно оставила? Как напоминание для главного стража города? Или потому, что мокрая холодная книга обжигала ей пальцы, напоминая о мёртвой дочери? Я собираюсь оставить «Сказки» на скамье, но внутри беспокойно: как бы родители не выкинули. Взяв искорёженную книгу, я отношу её в свою комнату и возвращаюсь в прихожую. Надеваю накидку, выхожу во двор.
Проведу, пожалуй, весь день на башне – к неудовольствию местных ворон. Пусть город тонет в предсвадебной суете. Без меня! А я усядусь на старые камни и буду думать о новой жизни. У меня тоже есть шанс на кое-какое будущее. Завтра у Рогатого, после заката, мы встречаемся с Дубравой. Стоит признать, она выбрала самое верное время и место. Пока все будут пировать да плясать, мы обсудим план побега.
До сумерек я бесцельно лазаю по башне: то поднимаюсь на вершину, то спускаюсь к подножью. Не даю покоя ни ногам, ни воронам. Зато мысли в порядке. Теперь я, как большинство сегодня, думаю об одном: «Завтра-завтра-завтра». Только для меня оно совершенно другое. Раскрашенное яркими красками, пропитанное запахом дороги, зовущее – далеко и навсегда.
Когда небо переодевается из красного в сиреневый, я бросаю последний камешек в город, спускаюсь с башни и отправляюсь домой. Надеюсь, отец уже напился и вырубился, или на полпути к этому. Я в него верю. Сегодня есть два возможных повода: радость от того, что Фед нашёлся, или огорчение от того, что нет. Да и вчерашняя причина никуда не делась: мы с Кипом подарили отцу возможность не просыхать годами.
Издалека доносится нескладная музыка: трубачи, скрипачи и бандурщики репетируют перед завтрашним выступлением. Каждый год они играют одно и то же, а вот поди ж ты – никак не разучат мелодии. Кто-то из музыкантов снова сбивается, и все инструменты умолкают. Кроме скрипки. Оставшись в одиночестве, она нервно плачет под вечерним небом.
Подойдя к дому, я замираю в недоумении. На двери висит большой деревянный знак – алая буква «М». Кто-то ошибся или нарочно, для смеху, пометил жилище «брошенки». Я кручу головой туда-сюда, пытаясь найти виновников. Никого. Тут либо мальчишки во главе с Бишем постарались, либо змеюка-Осташка. А, может, и правда – всего лишь ошибка? Поднявшись на крыльцо, я вцепляюсь пальцами в букву и тяну на себя, но не успеваю её отодрать. Дверь распахивается.
– Ру-ури! – ревёт отец.
Обдав запахом бражки, он обрушивает руки мне на плечи и втаскивает в дом. Из-за резкого движения я спотыкаюсь о порог, но отец не даёт мне упасть. Он крепко держит меня и потряхивает – с каким-то странным довольством, точно свинью-копилку, набитую монетами. Взгляд плавает по моему лицу. Глаза отца похожи на запотевшие стёкла, так и хочется протереть их рукавом, чтобы прояснились.
– Пусти! – я дёргаюсь в сторону, и тиски разжимаются.
– Не знаю, как ты это сделала, – говорит отец заплетающимся языком. – И знать не хочу. Пускай. Главное, теперь всё. – Он рубит воздух ребром ладони. – Всё правильно будет. Как надо! Как должно!
– Ты о чём? – я настораживаюсь.
– О чём, пф-ф? – отец надувает щёки и с шумом выпускает изо рта воздух. – О свадьбе! О медовом месяце! О лесе! О чём ещё? Пойдё-ёшь, как миленькая пойдёшь. Всё будет, как должно.
Я отступаю в сторону и, стягивая ботинки, бормочу:
– Совсем допился.
А потом замираю.
Схваченная отцом, я не сразу заметила, что воздух в доме переменился. Утром тут пахло по-обычному – деревом, старыми половиками, варёной картошкой и перегаром. А сейчас – пирогом, утюгом и, тонко-тонко, почти не заметно, лютиками и гортензиями. Руки прижимаются к груди, чтобы придержать рвущееся наружу сердце.