Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 36)
Тьфу! Невольно зажмуриваюсь, боясь, что слова как-нибудь повлияют на меня. Не кружится ли голова? Не тошнит ли? Есть немного, но, скорее всего, это от голода. Вот закончу с книгой – и полезу в мешок.
Снова раскрыв глаза, я замечаю, что Мальва с интересом поглядывает в мою сторону. Перелистываю страницу, потом следующую, и ещё. В тексты больше не вчитываюсь – просто ищу зацепки.
И нахожу.
Одну из песен охватывает фигурная скобка, едва заметно выведенная карандашом. Кто оставил пометку: Луда, Виса или какая-то незнакомка? На всякий случай я запоминаю страницу – восемьдесят седьмая – и откладываю «Сказки и песни». Прочитаю, что там написано, попозже. Сейчас надо подкрепиться.
Запустив руку в мешок, я достаю кусок вяленого мяса и кулёк с сухарями. Предлагаю Мальве, но она говорит: «Попозже», и снова утыкается в книгу. Увлёкшись, я съедаю половину взятой еды, а может и чуточку больше. Ужиматься нет смысла. Раз уж мы окончательно сошли с ума и полезем в мужской дом, там и пополним припасы.
Смахнув крошки, я подставлю лицо солнцу, прикрываю веки и вытягиваю ноги. Коршун кружит в небе, взмывает высоко-высоко, глядит вниз на бескрайний зелёный ковёр – да только не коршун это, а я сама. Земля так далеко, что её едва можно разглядеть сквозь облака, но мне нестрашно. На душе легко, в голове ясно – как никогда. В желудке приятная тяжесть, крылья налиты силой, и потоки воздуха несут меня. Тело послушно и гибко. Я разрезаю дымку и, снизившись, вглядываюсь в просветы между деревьями. Нахожу одну тропу, вторую, третью. Замечаю извилистую нитку ручья. Вижу норы, лазы, звериные дорожки. Запоминаю. Вдруг пригодится?
– Ру-ри, – кто-то нежно выдыхает над ухом, и я открываю глаза.
Мальва с улыбкой глядит на меня, скручивая одеяло. Я сажусь и морщусь. Где прежняя лёгкость? Руки-ноги еле ворочаются, поясницу ломит, а в голове гудит, будто перебрала бражки. Я сонно озираюсь. Закат уже отгорел, и лес тонет в лиловых сумерках. Нехило я поспала!
– Тебя сморило, – говорит Мальва. – Мужья поужинали, я чуяла гречку. Скоро уйдут.
– Как Кип? – гляжу на друга: он по-прежнему сидит в ложбине, свесив голову на грудь.
– Мне кажется, ему грустно.
– Да что ты, – не хочу дерзить Мальве, но оно само вырывается.
– Ты нашла в книге что-то интересное? – она переводит тему.
Вспоминаются песня про коршуна и навеянный ею сон. Встряхнув головой, я потягиваюсь и отвечаю:
– Да, там выделена одна песня. На восемьдесят седьмой странице. – Врать не имеет смысла: Мальва и так найдёт скобку, если захочет. – Только не колдуй, когда взбредёт в голову. Не посоветовавшись. Ладно?
Она кивает и, заглянув в книгу, спрашивает:
– Прочитать тебе эту песню?
– Нет уж, – кривлюсь я.
Тишину разрезает скрип, тяжелый и надсадный, а следом другой – по-деревянному сухой. Мы с Мальвой замираем и обмениваемся взглядами: похоже, мужья отворили ворота. Кипрей елозит и тихо ыукает.
– Потерпи, потерпи, – шепчет Мальва, поглаживая его по голове. – Скоро пойдём.
Доносятся голоса, вспышка смеха, суровый окрик – и снова скрип ворот. Нам не видно мужей, но слух неплохо натренировался за пару безумных дней: я различаю топот, приглушённые говорки и металлическое бряцанье. Они что же, взяли с собой оружие? От волнения першит в горле – я прижимаю ладони к шее и рту, чтобы случайно не кашлянуть.
Мы ждём, пока шаги не стихают.
– Пошли, милый, – Мальва кладет руку Кипа себе на плечо, но она безжизненно валится.
Порычав, он кое-как хватается за дерево и поднимается сам. Гордости, написанной на Мальвином лице, нет предела. Однако она мгновенно сменяется тревогой и огорчением, когда Кип, широко шагнув, врезается лбом в ветку.
– Осторожнее, осторожнее, – Мальва уже порхает вокруг мужа, оберегая от новых столкновений.
Вернувшись на тропу, Кип сразу устремляется к забору, и мы крадёмся следом. Я внимательно прислушиваюсь и озираюсь по сторонам, а Мальва следит, чтобы Кип не слишком шумел. Торопливо перебирая непослушными ногами, он выводит нас прямо к воротам. Я не слышала звяканья ключей, поэтому надеюсь, что вход заперт только на засовы – как в женском доме.
Всё оказывается ещё лучше: створки схвачены одним-единственным бревном. Бояться мужьям некого, разве что лесного зверья, но оно не умеет открывать засовы. Мы с Мальвой подхватываем бревно с обеих сторон, поднимаем, и ворота со скрипом приглашают войти. Сердцебиение превращается в камнепад.
Кип рвётся в проход первым. Пропустив его, я захожу следом и оглядываюсь. Двор – почти как у нас, вытоптанный, с колодцем. Разве что попросторнее, да и беспорядка побольше: валяются бутыли из-под бражки, стоит котелок с неодетой гречкой, а рядом кренится горка грязной посуды. А ещё тут на верёвках висят мешки, набитые соломой – подозреваю, что для тренировок. Надеюсь, мужья не малюют на них лица жён.
Кип уже топчется у двери. Я поднимаюсь по ступеням, дёргаю кольцо, но створка не поддаётся. Толкаю – результат тот же. Поворачиваюсь к Мальве.
– Заперто. Может, где-то есть запасной ключ? – бросаю взгляд на Кипа: вдруг укажет на тайник, но он лишь тихо подвывает и скребёт дверь.
Опустившись на корточки, Мальва простукивает и прощупывает ступени, а после переворачивает камни у крыльца, – но под ними только опарыши.
– Может, они оставили окно приоткрытым? – предполагаю я. – Давай осмотрим дом. Ты справа, я слева. Встречаемся здесь.
Я сразу понимаю, что сглупила: нельзя разделяться. Однако Мальва уже уходит, и я не хочу выставлять себя трусихой: бежать за ней, просить подождать, хватать за руку. Нет уж! Мужья ушли. Тут пусто. А следовательно, безопасно. Слух не улавливает ни единого звука, кроме «скыр-скыр» от ногтей Кипа, и я немного успокаиваюсь.
Держась в тени дома, я иду в левую сторону и по очереди дёргаю каждую раму. Первое окно, второе. Третье слегка поддаётся: должно быть, щеколда расшаталась или её неплотно заперли. Надо поднажать, и тогда…
Сзади раздаётся шорох, но обернуться я не успеваю.
Глава 16
Чья-то ладонь плотно закрывает мне рот. Губы чувствуют тепло чужой кожи, силятся распахнуться и выпустить крик, но получается лишь мычать. Миг – и мои руки оказываются скручены за спиной, а лопатки прижаты к чему-то твёрдому и колючему. Пытаюсь извернуться, ударить ногой, но меня толкают вперёд – к стене. Грудь врезается в бревна, и запястья тут же стягивает верёвка.
Как я не догадалась, что один из мужей останется на карауле? Надо было подкрасться и посчитать уходящих. Да ума не хватило.
Муж-караульный подтягивает меня к себе. В нос бьёт запах высушенной травы и чего-то ещё, отдалённо знакомого, но мозг слишком занят, чтобы вспомнить. Голова сейчас словно забита горящей соломой. В пламени корчится одна-единственная мысль: «Дура! Какая же дура».
Злобно заклокотав, я дергаюсь из стороны в сторону, но караульный держит крепко. Умеет, гад такой! Прижав к себе, он волочет меня прочь от окна, в густую тень под крышей дровницы. Кровь грохочет в ушах. Ноги подгибаются и цепляются за каждую кочку. Я извиваюсь ужом, но караульный не ослабляет хватку. Тихо рычу наподобие Кипа, чтобы не думал, что сдалась.
Толку, конечно, ноль. Эх, лучше бы схитрила, обмякла, притворилась, что чувств лишалась. А теперь уже поздно.
Нагнув, караульный засовывает меня в дровницу, разворачивает к себе лицом, усаживает на землю и прижимает спиной к поленнице – так легко и быстро, словно я тряпичная кукла. Не успеваю ни вскрикнуть, ни взбрыкнуть – рот снова закрыт ладонью, руки связаны, а ноги прижаты чужими бёдрами. Эта наглая скотина усаживается прямо на меня!
Что дальше? Отвесит пощёчину? Приставит нож к горлу? Огреет поленом по голове? А может, просто тихонько придушит и возьмётся за Мальву… Хочется зажмуриться, но я изо всех сил таращу глаза.
Вижу чудовищную морду. Вытянутую, деревянную, с трещинами вместо глазниц, из которых поблескивает живое и влажное. В потолок дровницы упираются оленьи рога. Сердце ёкает, и мне приходится напомнить себе: передо мной сидит не отродье. Ряженый.
Я уже видела этот костюм. Парень, одетый в травяную накидку, с ветвистыми рогами на голове, лихо прыгал у женского дома и подначивал других. Длинноногий такой, угловатый, прыткий. Я окидываю караульного взглядом и, поражённая догадкой, резко вдыхаю носом. От ладони, прижатой к моим губам, исходит тонкий запах фиалки.
Бесовки поберите!
Я мычу и трепыхаюсь, а Болот молча смотрит на меня. Стоит затихнуть, как он произносит:
– С первой секунды, как только я увидел тебя в том кабаке, – его грудь, покрытая травой, вздымается от тяжелого вздоха, – я знал, что с тобой будут проблемы.
Голос искажён маской. Глухой и гудящий, он словно доносится из дупла старого дерева. А всё-таки я различаю в нём какие-то удивлённые и беззлобные ноты.
– Кивни, если слышишь меня, понимаешь и готова сотрудничать, – произносит Болот.
Сотрудничать? В каком смысле?
А, ладно, разберусь по ходу. Сейчас главное, что муж не тянется за поленом и не смыкает пальцы на моей шее.
Моргнув, я поспешно киваю.
– Сколько вас? Трое?
Отвечаю кивком.
– С тобой Мальва и Кипрей?
Помешкав, снова качаю головой вверх-вниз. Болот наверняка видел их, и враньё просто настроит его против меня.