Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 34)

Шуршат шаги: с одной стороны – крадутся, с другой – шаркают. Я невольно вжимаюсь в корни – за шиворот падают мелкие и холодные комочки земли. Дыхание опять набирает громкости, да и сердце бьёт, точно молот о наковальню. Нет, я не могу просто сидеть и глядеть на собственные коленки: неведение хуже всего. Потихоньку поворачиваю голову. Сквозь просветы между корнями мелькают шкуры. Слева – чёрно-коричневая, справа – серо-бурая.

Отродья.

«Нет, – напоминаю я себе, – ряженые мужья».

Серо-бурый мне знаком: именно он напал на меня у ворот. Кабаньи клыки, длинные космы из соломы. Высокий, широкоплечий. А шагает так, словно ноги разбрасывает. Кажется, я понимаю, кто скрывается под маской.

– Слыхал? – голос подтверждает догадку: Таран. – Ревел кто-то.

– Ну да, зверюга какая-то. Не напороться бы на медведя, – раздаётся в ответ, и я узнаю Жоха. – Ну и… это… – мнётся он, – нам же нельзя разговаривать.

– Крякать и квакать не собираюсь, хватит с меня этого «охоя». Девки всё равно в доме сидят. Я и маскарад бы не носил, но мне нравится, – Таран взмахивает клыками, словно жертву насаживает.

– Мы не ходили к ним вчера. Не пугали. Вдруг они осмелели и вылезли?

– Осмелели – это не про них, – презрительно фыркает Таран. – Дальше ворот девки не сунутся.

У меня закатываются глаза. Много ты знаешь о женщинах, Таран! Самую малость хочется, чтобы он обернулся, заметил нас и подавился собственной надменностью.

Жох топчется на месте, решаясь на что-то, и наконец спрашивает:

– А вдруг у кого-то из них… ну… началось?

– За свою боишься? – тянет Таран.

– Ничего я не боюсь. Просто обидно будет. Я её ещё недо… – он вворачивает грубое слово. – Надо пользовать, пока молодая, красивая и не понесла.

Да уж, не ожидала от Жоха.

– Ставлю на стражеву дочку, – вдруг заявляет Таран. – Ха, хотя теперь она ещё и стражева жена. В общем, если в ком и есть бесовство, то в ней.

Я задерживаю дыхание и обращаюсь в слух.

– Да ну? – сомневается Жох.

– Давно заметил: если одна девка с другими не якшается, сама по себе ходит, что-то с ней не то.

– Твоя прежняя такая же была, – замечает Жох, – ни с кем не общалась…

Одним быстрым движением Таран хватает Жоха за грудки, подтягивает к себе и приподнимает – так, что тому приходится стоять на носочках.

– Больше ни слова о ней. Никогда. Усёк?

Таран не хочет говорить о Висе? Оно и понятно. Спит и видит, небось, чтобы о ней все забыли.

Икнув от испуга, Жох трясёт головой вверх-вниз, и его подошвы снова касаются земли.

– Ну что, где ещё не искали? – теперь в голосе Тарана – миролюбие сытого хищника.

– Может, столица прав? – робко предполагает Жох. – Кип мог пойти к ихнему дому…

– Их, – поправляет Таран.

Вот уж не думала, что он такой грамотей.

– Столичный просто наслушался Кипова нытья и решил, что того совесть заела. «Так нельзя», «да что ж мы делаем», «надо им всё рассказа-ать», – Таран довольно-таки похоже изображает голос друга.

Каменная грудь, на которую я опираюсь, вздрагивает. Над ухом раздаётся тихое: «Ыу». Надо подать Кипу знак, чтобы помалкивал, но я боюсь шевелиться или шептать. Особенно после подозрений в мой адрес. Увидев друга в таком состоянии, Таран сразу решит, что это сделала я. А там и до свёрнутой шеи недалеко.

– Так его ж реально совесть заела, – говорит Жох.

– Кип мой друг, но он трус. Нет никакой разницы: заела, не заела. Он будет молчать.

«Ы-ыу». Я зажмуриваюсь, представляя, как Таран и Жох затихают, прислушиваются и идут к нашему укрытию. Мальва осторожно поглаживает Кипа по щеке, пытаясь успокоить его.

– Как ты себе это представляешь? – продолжает Таран. – Приходит он к женскому дому и давай орать: «Девки, выходите, разговор есть!», – раздаётся конское фырканье. – Не-е. Напился он и задрых в канаве. Главное, чтоб не помер.

– А если подружка его околдовала? – бормочет Жох. – Сам сказал, что она…

– Помню, что сказал. Бесовки так не умеют. Ладно, пошли. Ты на север, я на юг.

– Может, позвать его? Ну, по имени.

Мне совсем не нравится предложение Жоха – Кип явно волнуется, когда они его окликают. Не понимает, дурачок полумёртвый, чем всё может закончиться.

– Бати запретили, но ты-то верно подметил, – по голосу слышно: Жох подлизывается, – девки в доме. Зачем притворяться?

– Нет. Одно дело: мы тут с тобой постояли, тихо переговорили. А другое: на весь лес орать. Забыл, что ли? Мы с колдовством дело имеем. А Кип и на «охой» откликнется, когда проспится.

Думаю, Таран говорит так, лишь бы не соглашаться с Жохом. Слова про Вису, похоже, действительно взбесили его. Тем лучше. На «охой» Кип не «ыукает».

– А ночью-то к ихнем… к их дому пойдём?

– А то. Надо долг исполнять, – не вижу, но знаю: Таран ухмыляется.

«Уходите, уходите», – мысленно подгоняю я мужей.

Муравьи кусают поясницу, ноги затекли – хоть вой, а ещё болит затылок – слишком долго на него давят жёсткие узловатые корни. Кроме того, я просто-напросто устала бояться. Была б ещё польза от мужней болтовни, но они не рассказали ничего нового. Только подтвердили догадки: мужья наряжаются в отродий и стращают жён, отчего-то решив, что любая из нас может оказаться бесовкой.

Хотя нет, кое-что новенькое всё же всплыло. Теперь я знаю, что Жох – тот ещё козёл. Бедная Услада…

Услада! Вспоминаются её шрам и утренняя лихорадка. Мы с Мальвой надеялись раздобыть в мужском доме лекарство, а вон как повернулось. Что же с ней теперь будет? Чувствую, как лицо искажает болезненная гримаса.

Однако мысли об Усладе мигом вылетают из головы, когда я слышу приближающиеся шаги. К нам идёт Таран. Миг, другой – и он уже у сосны. С корня опять осыпается земля: падает на волосы, за шиворот, катится по спине. Мышцы горят от напряжённой неподвижности, на лбу выступает пот. Я кое-как нашариваю руку Кипа – твёрдую, ледяную – и стискиваю её. Мальва сжимает вторую.

Таран проходит мимо укрытия и останавливается у трухлявого бревна. Чтобы не сверлить глазами его спину, я смотрю в землю – и сердце с разбега врезается в рёбра.

Кипов ботинок торчит из расселины. Стоит Тарану опустить взгляд, и нам уже не помогут ветки да папоротники. Он будет вертеть башкой, приглядываться, искать – и найдёт.

«Не смотри вниз, не оборачивайся, уходи», – твержу я, хоть и понимаю, что в этих уговорах нет смысла.

По лицу катится пот. Во рту становится так сухо, что в пору разводить костёр. Каждая жила готова лопнуть от натуги. Секунда растягивается, и я из последних сил жду, когда всё решится. Решится наша с Мальвой и Кипом судьба.

– Охой!

Гаркнув во всю мощь, Таран продолжает путь. Серо-бурая шкура отдаляется, мелькает среди деревьев и, наконец, пропадает из виду. Шаги Жоха тоже тают вдали.

Неужели всё? Опасность миновала?

Я по-прежнему боюсь пошевелиться. Для начала выдыхаю и облизываю губы. Язык сух, как наждачка, да к тому же дрожит. Не думала, что такое бывает. Спасибо Тарану за новые ощущения в теле.

– Ыу, – дёрнувшись, Кип заваливается на Мальву.

– Умница, умница, – приговаривает она, отряхивая его от листьев, а следом бросает на меня благодарный взгляд. – И ты, Рури, тоже. Спасибо, что нашла укрытие и… за всё.

Утерев лицо рукавом, я пытаюсь встать, но кто-то хватает и тянет меня за волосы. Наружу рвётся сдавленный писк. Трепыхаюсь рыбёшкой, и кожа головы вспыхивает болью. Рывок, ещё рывок – и тут я всё понимаю. Никто не держит меня. Просто волосы запутались в корнях.

Прямо как у Чёрной матери из моей недавней фантазии.

Холод проносится по коже, а под ней – жар да сушь.

– Я помогу, – прислонив Кипа к выворотню, Мальва бережно распутывает мои волосы.

– Почему мужья думают, что мы – бесовки? – хриплю я. – Все мы.

– Им так сказали, – отвечает Мальва.

– Кто сказал?