Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 31)
Гаснет костёр. Стихают все звуки, и я слышу только своё дыхание, что волнами раскатывается в пустоте ствола. Духота вышибает пот, и волосы липнут к лицу. У меня получается оторвать голову от одеяла, но она тотчас валится обратно. Закатываются глаза. Закрываются веки. Я хрипло вдыхаю, раз, другой, и выпадаю из реальности – если вообще была в ней.
Тук-тук. Чивик-чивик. Ка-а-р-р!
Я резко поднимаюсь на локтях и смотрю вперёд. Там, за границами укрытия, бледно светит раннее утро. Пробудившийся лес полон звуков. Он живёт своей жизнью и не помнит, что было ночью.
А может, ничего и не было. Никто не пел колыбельную, не жёг костёр и не ползал возле укрытия. Вовсе не удивительно, что, после всех вчерашних событий, мне приснился странный сон. Если подумать, в ночном видении не было ничего страшного. Хотя при воспоминании о нём по спине разбегаются мурашки.
Мальвы не видно, но где-то поблизости шуршат шаги. Какие-то странные, неуклюжие, точно медведь топчется на задних лапах. Я прислушиваюсь.
– Так. Вот так, – голос Мальвы пробивается сквозь шорох, – осторожнее.
Мужья выследили нас? Или жёны пришли на подмогу? С кем говорит Мальва, и почему её голос так ласков и нежен? Застыв, я изо всех сил напрягаю слух, но ничего больше не улавливаю.
Кто бы там ни был, надо вылезать из укрытия. Трусливый разум требует затаиться, послушать и понаблюдать подольше, но я не имею права медлить – это нечестно по отношению к Мальве. Набрав воздуха в грудь, лезу к свету. Ноги и руки еле шевелятся, спину ломит, и я упираюсь ладонями в шершавые стенки укрытия – чтобы хоть как-то толкать себя к выходу. За ночь я будто стала частью дерева: не гнусь и скриплю.
Наконец, ветер и лучи касаются лица. Я вылезаю и, придерживаясь за ствол, встаю. Боль разбегается по телу, но в ней есть что-то приятное. В ней есть жизнь.
Я глубоко вдыхаю, оборачиваюсь и давлюсь криком.
Глава 14
Кип опирается на Мальву. Она обвивает его руками, но не держит навесу – это было бы невозможно. Он стоит сам.
Нет, не просто стоит – идёт! Ноги, заплетаясь, шуршат по лесной подстилке. Тело кренится то влево, то вправо.
– Осторожнее, – увещевает Мальва, – не спеши.
Мои глаза ещё не верят, а сердце – уже. Радость, почти мучительная, пронзает его сотней тончайших иголочек. Всхлипнув, я закусываю ребро ладони и умоляю собственный разум: «Пусть это будет не сон!»
– Ки-ип! – изо рта вылетает крик, и я срываюсь с места.
Слёзы туманят взгляд, голова идёт кругом. Меня несёт вперёд, сквозь ветки и бурелом. Лес не хлещет, не держит меня – расступается, расстилается. Кип всё ближе.
Я не убила его. Не убила. Только ранила.
– Рури! – обернувшись, Мальва выставляет руку вперёд. – Стой!
Что? Она не хочет, чтобы я приближалась? Почему? Кипу точно нужна помощь – и я готова сделать что угодно, лишь бы он поправился. Не останавливаясь, я на бегу утираю рукавом глаза.
Кип жив. Малыш Кип жив!
Его нательное бельё покрыто грязью и хвоей, всклокоченным волосам не помешала бы расчёска, а на шее тёмной коркой запеклась кровь.
Ничего, мы всё исправим.
Я всё исправлю.
– Подожди! Рури! – тон у Мальвы – строгий, почти приказной.
Внутри вскипает раздражение. Она что, думает, я опять наврежу Кипу? Ни за что. Никогда. Вчера я не знала, кто передо мной, но сейчас-то вижу.
Кип медленно поворачивает голову.
Только что сердце радостно отплясывало лабуду, но вот оно спотыкается. Ноги тоже – на ровном месте, – и я чуть не лечу на землю. Застываю, неловко раскинув руки. Глотаю воздух.
Лицо у Кипа перемазано углем и золой. Сквозь грязь проступает серо-голубая кожа, а слева на лбу и виске багровеет ожог. Губы темны, приоткрыты, нижняя челюсть съехала набок. А глаза… их не узнать. В них нет ни света, ни цвета, ни тепла. Белёсая холодная пустота.
– К-кип? – сделав неровный шаг вперёд, я утыкаюсь в ладонь Мальвы.
Кип медленно моргает и, кажется, пытается сфокусировать взгляд. Рот открывается шире, и я вижу язык – он ворочается, силится найти слова, но выходит только мычание.
Судорожно всхлипнув, я прижимаю руку к губам и смотрю на Мальву. В её глазах – настороженность зверя и спрятанное, приглушённое тепло, которое предназначено Кипу. Тому, кем он стал.
– Я должна была, – произносит Мальва.
Кип тяжело переваливается с ноги на ногу, и его голова безвольно клонится то к одному, то к другому плечу. Изо рта снова вырывается: «Мыы-уу», а следом: «Рыы-ууу». Моё сердце больше не радуется, не пляшет, оно летит в пустоту – в пустоту Киповых глаз.
У меня подгибаются колени. Хватаюсь за берёзу, и жёлтые шершавые серёжки падают на лицо. Ладони скользят по коре, вниз, вниз, пока я не плюхаюсь на землю.
– Ты сделала из него… сделала… – слово на «о» подступает к губам, но я не позволяю ему вырваться наружу.
– Я вернула его, – заявляет Мальва.
Она что, ослепла? Или сдурела от горя? Или колдовство разъело ей мозги?
Существо, что стоит сейчас рядом,
– Как? – на Мальву не гляжу. – Как ты сделала это? – и тотчас догадываюсь: – Книга. С помощью книги, да?
– Рыы-ууу! – Кип несуразно взмахивает рукой.
– Ну всё, всё. – Мальва помогает ему усесться и опускается рядом. – Да. Книга. Колыбельная. Она была дверью, а моё видение – ключом.
– А понятнее нельзя? – цежу я.
Кип, уронив голову на грудь, тихо порыкивает и подёргивает плечами. Велю себе не смотреть на него, но не могу отвести взгляда. Жалость, обёрнутая в ужас, скребёт по горлу и сердцу. Мальва, Мальва, что же ты натворила?
– Колыбельная – заклинание, чтобы вернуть того, кто уснул беспробудным сном. – Она сгоняет муху со щеки Кипа. – Я читала её, читала, и тут поняла, что нужно делать. Вчера, рассказывая о предчувствии, я кое-что пропустила. В видении Кипрей был в костюме отродья.
Вздрагиваю. Вот оно – слово, которое я не могла произнести. Слово, обозначающее нынешнего Кипа.
– Я не сразу поняла это. Только после. Когда всё случилось. – Мальва глубоко вздыхает. – Пока ты спала, я развела костёр. Знаю, нас могли заметить, но я… я просто чувствовала, что не прощу себя, если не попробую.
Дрожь пробегает по моим рукам, от пальцев к плечам. Обхватив колени, я исподлобья смотрю на Мальву. А за
– Я убрала ветки, которыми мы забросали Кипрея. Села у огня и начала напевать колыбельную, раз за разом, по кругу. Костёр прогорел, и тогда я посыпала Кипрея золой.
– Потом засыпала землёй.
– А после этого, – Мальва смотрит мне прямо в глаза, – костёр загорелся снова. Сам. Как в моём видении. И я протащила Кипрея через пламя.
– Мыы-руу! – Кип начинает заваливаться набок, но Мальва подхватывает его и продолжает:
– Думала, он сразу проснётся. Задышит, откроет глаза. Но нет. Тогда я вспомнила, что в видении на моих руках была кровь. И всё сложилось. – Мальва поворачивает ладонь, и я вижу намотанный бинт, сквозь который проступает ржавое. – Я порезала руку твоим ножом и приложила к Кипрею. Вначале к сердцу, потом к голове. Тогда он ожил. – Уголки её губ приподнимаются, и я не выдерживаю:
– Он не ожил! – голос похож на хриплый лай. – Ты не видишь? Он… – у меня перехватывает дыхание.
Кип мотает головой, и снова чуть не валится на землю. Крепко прижав его к себе, Мальва волчицей глядит на меня.
– Не говори так! – рубит она. – Кипрей всё слышит. Ему обидно.
– Обидно? – всхлип, вылетающий изо рта, полон отчаяния. – Эй, Кип, ты правда, обиделся? Ну скажи. Скажи ей! – меня трясёт.
Кип скрипит, точно отсыревшая подвальная дверь.
– Ты применила к нему колдовство, – обвинения разрывают изнутри и лезут наружу. – Использовала бесовкину книгу! Как ты могла?!
– Я не виню тебя за то, что ты сделала, – медленно произносит Мальва. – И ты не вини меня. Пойми, Рури. Я поступила так, как должна была.
– Никто не должен применять колдовство!
– Когда-то оно служило людям. Бесовки не только разрушали, они и помогали…