Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 30)
Подавив раздражение, я киваю и принимаюсь собирать еловые лапы. Наверное, Мальве надо время – чтобы проститься с Кипом. Не идти, не бежать. Замедлиться, остановиться. Побыть наедине со своим горем. Я бы предпочла со всех ног помчаться к женскому дому, чтобы ветер выбил все мысли, а путь через бурелом вконец измотал, но Мальва другая.
Мы собираем ветки с листьями и хвоей. Перво-наперво с ног до головы накрываем Кипа, а потом забрасываем расщелину в стволе – на случай дождя. Закончив, Мальва возвращается на место Киповой смерти. Забирает маскировочный костюм и своё одеяло, а на обратном пути заметает веткой борозды от ног мёртвого мужа.
Я смотрю на Кипа. Его не видно под кучей лапника, но он там. В голову лезет бред: «Как бы он не задохнулся под такой кучей». Глаза снова заволакивает мутью, в горле першит. Мне хочется очистить лицо Кипа, подставив воздуху и свету, но знаю: нельзя. Наверное, мне тоже нужно время. Пройдёт час, второй, ночь, и я перестану видеть друга под ветками. Поверю, что это просто бугор, и нет там никакого Кипрея. Никаких пальцев с рыжими волосками и обгрызенными ногтями. Никаких круглых щёк с веснушками. Никакого мальчишки, который делал мою жизнь сносной.
Закусив дрожащую губу, я качаю головой. Нет, не поверю.
Мальва прячет костюм в корнях дерева, а одеялом застилает днище в нашем укрытии. Внутрь не лезет. Садится рядом, приваливается к стволу и достаёт из мешка книгу. Раскрывает, шуршит страницами и, чуть сдвинув брови, погружается в чтение. Что она хочет найти среди песен и сказок? Вероятно, утешение.
Потоптавшись на месте, я тоже опускаюсь на землю – не слишком близко, но и не далеко от Мальвы. Теперь, когда я не занята делом, мне всюду мерещатся шаги, приглушенные покашливания и пересвисты. То ветка качнётся, то хрустнет сучок, то дятел застучит по коре – и волоски на теле встают дыбом.
Мужья будут искать Кипа.
Возможно, уже ищут.
Я смотрю в лес, слушаю его, и страх выступает на лбу холодной испариной. Смахнув пот, перевожу взгляд на Мальву. Она читает, и я не смею выдёргивать её из книги. А может, просто боюсь. Пока её внимание – там, на страницах, груз вины не так гнёт меня к земле. Пусть Мальва утешается, как может, а я буду сторожить.
Время больше не напоминает воду. Оно тягучее и липкое, как смола. Из синевы небо переходит в желтизну, из желтизны в оттенок дикого кипрея, а следом наливается кровью. Мучает жажда, подло покручивает желудок, но я запрещаю себе первой, до Мальвы, прикасаться к воде и еде. А она вряд ли захочет.
Звенят комары, издалека поквакивают лягушки. Взгляд больше не цепляется за каждое движение, а слух воспринимает все звуки как неделимый голос леса. Кажется, я привыкаю к нему, и страх притупляется. Веки наливаются тяжестью, я давлю зевок и не сразу замечаю, как прикрываю глаза. Затылок опускается на мшистый ствол, но я тотчас встряхиваюсь. Подняв голову, смотрю на Мальву. Она уже перевалила за середину книги.
А мне-то чем отвлечься? Только и остаётся, что думать. Пытаться понять, что здесь всё-таки происходит.
Я мысленно перебираю всё, что знаю об отродьях. Что из этого правда, и есть ли она вообще? Зачем молодые супруги каждый год отправляются в лес? Почему мужья наряжаются отродьями и запугивают жён? Ответ как будто лежит на поверхности: чтобы мы были послушными, смирными и знали своё место.
Что же тогда случилось с Лудой? И другими, кто не вернулся?
Неужели мужья не только кружат и воют у забора, но и по-настоящему нападают на жён? Входят в раж, вживаются в роли чудовищ?
Нет, нет, я не хочу в это верить. Тут что-то не так.
Глубоко вдыхаю.
Надо зайти с другой стороны. Начать не с отродий, а с бесовок.
Перед глазами встаёт старик Гавро: пиджак с заплатами на локтях, лацканы и пальцы испачканы мелом, дряблая шея дрожит при каждом слове. Учитель рассказывает о Том Дне. Что же он говорил тогда?
В нашем мире когда-то существовала магия: с одной стороны, она была даром, но с другой – чем-то наподобие болезни. Ею с рождения обладали некоторые женщины, единицы из тысяч. Поначалу их боялись и жгли на кострах, а потом какие-то умники решили извлечь из магии пользу. Миром тогда правили не старейшины. Во главе государств стояли – хм, как же их? – претенденты или что-то вроде того. Правители прошлого, если верить Гавро и учебнику, были полными дураками. Вначале они торговали бесовками, как оружием: приобретали сильнейших за огромные деньги и хвастали друг перед дружкой. Год за годом, век за веком, влияние бесовок росло. Из товара они превратились в советниц. Вот только магия постепенно разъедала бесовкам мозги и в конце концов они окончательно съехали с катушек. Или, как выразилась недавно Мальва, «потеряли свои души». Тогдашний правитель наших земель сильно возвысился благодаря бесовкам – он собрал целую колдовскую армию. Претендент не думал, что она может обернуться против него. Бесовки во главе с Чёрной матерью попытались устроить переворот и захватить власть, но они не могли действовать слаженно и потерпели неудачу. Тогда бесовки вышли на главную площадь города, стоявшего на месте нынешней Остановицы, объединили свои силы и обратили старый мир в прах. Обычные люди, выжившие после катастрофы, смогли дать отпор ослабевшим бесовкам и загнать их в Мёртвый лес. С тех пор на жителей Подленца легла важная обязанность: каждый год напоминать злым силам, что их время прошло и Тот День не повторится.
Теперь, когда я знаю, что отродий не существует, встаёт другой вопрос: бесовок тоже нет? Может, их никогда и не было? Или все до единой погибли в Тот День? Или, как знать, они действительно укрываются в лесу, но настолько слабы, что не могут колдовать?
Череп потрескивает от натуги, но я только рада этому: лучше уж ломать голову над глобальной проблемой, чем думать о Кипе. Сомкнув веки, я потираю виски, и тут громкий шёпот врывается в уши:
– Рури.
Я распахиваю глаза и резко сажусь.
Ох, всё-таки задремала! Ну что за тупая овца!
Мальва протягивает мне флягу и желтоватый кусок вяленого мяса.
– А ты? – хриплю я.
– Уже.
Она наверняка врёт, но я не в силах сопротивляться жажде и голоду. Сделав три больших глотка, я впиваюсь зубами в сухую курятину. Пока жую, спрашиваю:
– Никого не видела?
– Нет. Всё было тихо.
– Наверное, мужья сильно напились вчера. Весь день отсыпались, а ночью снова пойдут к женскому дому.
Мальва смотрит в потемневшее небо, а потом на меня.
– Ложись спать, Рури. По-нормальному. В укрытии.
– А ты? – повторяю я.
Мальва качает головой.
– Я ещё посижу.
Её черты заострились, под глазами пролегли тени, но сквозь усталость и горе проступает нечто иное. Не злость. Не отчаяние. Кажется, решимость. В голове у Мальвы варится какая-то идея, но я не могу разгадать её.
Бросив взгляд на Кипа, так и не ставшего безымянным бугром, я встаю, делаю пару шагов и заползаю в дерево. Переворачиваюсь на спину. Вдыхаю сладковатый и густой запах заболони. Мальва заглядывает в проём, и я приподнимаюсь на локтях.
– Не вылезай из укрытия, что бы ни услышала, – произносит она. – Ладно?
– Что? Мальва, я…
– Поклянись памятью Кипрея.
– Мальва, так нельзя! – голос подводит меня.
– Поклянись памятью своего друга. – Она сжимает мои лодыжки. – Памятью моего мужа.
– А ты поклянись, что не задумала ничего дурного и глупого! – вырывается у меня. – Что не причинишь себе вред. Что не пойдёшь искать мужей. Что не… – больше я не могу ничего придумать.
– Клянусь, – у Мальвы вздрагивают губы. – Я просто хочу побыть с Кипреем. Сколько возможно. У нас было так мало времени.
«Прости» рвётся изо рта, как жалостливый скулёж, но я крепко-накрепко сжимаю зубы. Киваю Мальве и, улёгшись на спину, закрываю глаза. Мне тревожно оставлять её одну, но разве можно иначе?
В укрытии чуть влажно, но тепло и почти уютно. Чувствую, как расслабляются мышцы, и тело наливается сонной тяжестью. Аромат древесины несёт покой: так, должно быть, пахнет во свежеструганных колыбелях и гробах. Поелозив на одеяле, я соскальзываю в сон.
Мне снится песня. Она вязко течёт по воздуху, колышется золотой взвесью и принимает разные формы: рука, нож, цветок мальвы, цветок кипрея – картинки меняются слишком часто, не уследить. Звук охватывает лес, подобно пожару, а следом возникает запах. Горящие сучья и дым.
Кажется, я просыпаюсь, но не могу пошевелиться. Сверху давит что-то, будто на грудь положили камень, а руки и ноги точно спелёнаты. Сквозь лапник, прикрывающий расщелину в дереве, я вижу рыжие блики костра.
Сердце превращается в зайца. Скачет, всё быстрее и быстрее, а потом забивается в нору и сжимается от страха. Я силюсь поднять голову, но не выходит. Хочу позвать Мальву, а голоса нет. Снаружи – переливы песни, треск горящих дров и громкий шорох, будто человек или зверь ползёт по земле.