Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 29)

То, что я принимаю за надежду – всего лишь самообман.

Глаза режет от слёз, пальцы не слушаются. Я кое-как подцепляю край тканевой маски и медленно тяну вверх. Обнажается подбородок с ямочкой, окровавленные губы, бледные щёки.

Сбоку раздаётся крик и глухой удар, но я не оборачиваюсь.

Маска ползёт дальше. Вижу нос, глаза и, наконец, рыжие волосы. Они всклокочены и влажны от пота. Я привычным жестом поправляю пряди, но тотчас отдёргиваю руку. Помню: на ней была кровь, и не хочу испачкать волосы Кипа. Но крови нет – лишь подсохшие разводы. Ну да, я же трогала куртку и рубаху. Теперь кровь Кипа всегда будет со мной.

Его лицо качается и плывёт. Последнее, что я успеваю заметить: на нём нет спокойствия. Только растерянность и печаль.

Белая муть застилает глаза, и слёзы потоком обрушиваются на щёки. Изо рта рвётся придушенный вой. Стиснув кулаки, я бью себя по лбу и вискам, а потом валюсь рядом с Кипом. Нашариваю его руку. Стаскиваю маскировочную перчатку. Сжимаю.

«Р-р-у».

Кажется, сердце сейчас разорвётся. Нет, не сердце. Я вся. Лопнет кожа, разойдутся мышцы, разломятся кости. Пусть, пусть. А если боль не испепелит изнутри, может, Мальва возьмёт нож и перережет мне горло? Сопротивляться не буду.

От руки Кипа идёт холод. Она не ледяная – ещё нет, – но уже не живая. Я сжимаю её сильнее, будто это что-то изменит. Будто, если держать достаточно крепко и долго, тепло вернётся.

Не возвращается.

Время расползается, словно вода, и я тону в нём. Не слышу, что происходит вокруг. Вижу то лесную подстилку, то размытые пятна. Прекращаю плакать, потом начинаю опять.

Душевная боль всё-таки не разрывает меня – наоборот, отступает в тень. Тело настойчиво требует внимания: затекают согнутые ноги, ноют спина и шея, и челюсти начинают отбивать дробь.

Рядом раздаются шаги, и меня укрывает одеялом.

Вновь накипают слёзы, но я сдерживаю их. Уткнувшись носом в колючую шерсть, вдыхаю запах ромашки. Мальва, бедная Мальва. Откуда в ней столько сил и света, чтобы подойти и укутать меня – вместо того, чтобы двинуть ботинком по рёбрам. Я бы точно двинула на её месте.

Разжав пальцы, я выпускаю руку Кипрея и медленно сажусь. Вытираю лицо рукавом. Нахожу глазами Мальву.

Она сидит на земле, привалившись к дереву, и читает «Сказки и песни». Веки красные, нос опух, на щеках тропинки слёз, но выражение лица – отрешённое. Мальва выглядит так, будто стала частью леса. Отдала ему себя, чтобы ничего не чувствовать. Одежда измазана грязью. Волосы топорщатся, словно шерсть. Палочки, листья и куски мха торчат из копны.

– Прости, – хриплю я. – Ты не сможешь, знаю. А всё-таки прости.

Мальва поднимает взгляд.

Молчит.

Чего я жду от неё? Чтобы сказала: «Не вини себя, ты же хотела меня защитить!» или «Это несчастный случай, я всё понимаю»? Какая чушь.

Поглядев в небо, Мальва закрывает книгу и безжизненно произносит:

– Нам надо где-то спрятаться.

– Там, – я киваю за спину, избегая смотреть на Кипа, – есть большое дерево. Поваленное. Можно накидать веток, сделать шалаш.

– Хорошо.

Мальва снова устремляет взгляд в небо, и я повторяю за ней.

Наверху спелая синева. Солнце сдвинулось, и свет загустел. Теперь лучи падают под другим углом, разливаются по деревьям от макушек до корневищ, искрятся на мхе и обводят золотом каждый листок папоротника. Лес выглядит мирным и красивым.

А Кип мёртв.

Взгляд падает на нож. Такой желанный, такой ценный подарок. Сейчас он лежит на мшистой подушке, лезвие – в запёкшейся крови.

Что я наделала?

Что я, бесовки поберите, наделала?

Надо было приглядеться, подождать, подумать, а не бросаться так сразу на Кипа. Если бы я не ринулась на него с ножом, то поняла бы: отродье – ненастоящее.

Чувствую, как лицо искажает гримаса злости. Опять хочется колотить себя по голове. А лучше встать, разбежаться и со всей дури врезаться в дерево. А ещё лучше сжать рукоять и…

– Пусть он пока побудет у меня. – Мальва поднимает нож, складывает и опускает в карман.

Шатаясь, я кое-как встаю и обхватываю себя руками. Роняю одеяло. Оно тяжело падает в листву.

– Что происходит, Мальва? Что тут вообще происходит?

Надеюсь, она всё поймёт без уточнений и хоть что-то ответит, но Мальва твердит о своём:

– Надо укрыться. Помоги мне… – она подходит к Кипу, – отнести его.

– Куда?

Мальва имеет в виду женский дом? А может, сам Подленец? У нас не хватит сил, чтобы доставить Кипа – ни сюда, ни туда. Никуда. Сомневаюсь, что мы вообще сумеем его поднять.

– К дереву. О котором ты говорила.

Я медленно киваю. Да, Мальва права. Нельзя оставлять Кипа здесь, надо спрятать его. От зверей и – сердце крошится и осыпается, подобно углю – от других мужей.

От других мужей, которые бегают сейчас по лесу, наряженные отродьями.

К горлу подкатывает тошнота, во рту горчит от желчи, и я сплёвываю себе под ноги. В голове ворочаются вопросы, отдаваясь болью в висках. Как же так? Почему? За что?

Наверное, я могла бы убедить себя, что Кипа поймали и заколдовали бесовки, но знаю: это не так. Ещё ночью, стоя на лестнице и наблюдая за отродьями, я ловила себя на странном чувстве. Тогда было трудно осознать и ещё труднее признаться, что именно я вижу, но сейчас с глаз словно упала повязка, а с разума – путы.

У ограды бушевали не чудовища. Это были люди, изображавшие чудовищ. Мужья.

Для храбрости и дерзости они нахлебались бражки, потом напялили свои нелепые костюмы и устроили пляски. В их ломаных движениях, как я сейчас понимаю, не было ничего нечеловеческого: они не прыгали выше собственного роста, не выворачивали конечности под немыслимыми углами и не выпускали из глаз струи огня. А мы ещё поражались: отчего светильники не работают и отродья не бросаются на колья? Был свет, были острия, а главного не было. Не было чудовищ.

Кип, когда мы с Мальвой наткнулись на него, тоже повёл себя как человек.

Повёл себя как Кип.

Заметил нас. Оторопел, заволновался. Подал сигнал другим, но те либо не услышали, либо сбились с пути. Тогда Кип решил показаться нам. Должно быть, надеялся, что жена и подруга тотчас повернут назад, но мы укрылись за елью. Постояв в растерянности, он пошёл было прочь, но представил, что скажут другие мужья, когда узнают о нас. Что скажет Таран. Кип зажмурился, стиснул зубы и развернулся. Побежал.

Не думаю, что он хотел навредить нам. Только припугнуть. Сделать что-нибудь такое, чтобы мы убежали обратно в женский дом.

Кип и подумать не мог, что мы отправились в лес ради его спасения.

Мальва присаживается рядом с мужем и, позволив себе короткий судорожный вздох, начинает стаскивать с него маскировку.

– Кипрей тяжёлый, надо сделать его полегче, – поясняет она.

Я зажмуриваюсь, боясь, что под костюмом – голая плоть, но на Кипе нательное бельё. В нём он выглядит как большой ребёнок, и я хватаю себя за горло, чтобы сдержать рыдания. Стискиваю. Почти не дышу.

Как Мальва держится? Не представляю. Наверное, она сохраняет разум, потому что хоть кто-то из нас должен действовать здраво. Этот кто-то – точно не я.

– На счёт три, – говорит Мальва. – Раз, два…

Нам очевидно: поднять Кипа целиком не получится. Придётся волочить. Не сговариваясь, мы берём его под руки: Мальва слева, я справа. Легче было бы тащить за ноги, но мы не можем допустить, чтобы голова Кипа билась о камни, корни и кочки. Приподняв тело над землёй, мы внаклонку пятимся в сторону поваленного дерева. Ноги Кипа оставляют борозды на лесной подстилке, голова мотается вправо-влево – то ко мне, то к Мальве. С каждым шагом он, кажется, становится всё тяжелее. Руки подрагивают от напряжения, спину ломит, и гадкий голосок точит изнутри: «Что, трудно тебе? А Кипу – нет. Ему теперь ни трудно, ни легко, ни весело, ни грустно. Знаешь, почему? Потому что ты его убила. Убила, убила». Мне хочется заорать, но изо рта вырывается лишь бессильный хрип.

Споткнувшись бессчётное количество раз, мы доволакиваем Кипа до поваленного дерева. Снизу тело не подсунуть, сверху не перекинуть, и нам приходится делать крюк. Сучья цепляют за одежду, царапают ноги и мешают тащить Кипа – хватают, держат, требуют: оставь, оставь. Зверью, муравьям и червям, почве – оставь. Для леса Кип – мясо, но мы ни за что не отдадим его на съедение. Надо спрятать тело, и лежащее дерево выглядит подходящим вариантом. Оно ещё больше, чем казалось издали. Ствол полый, будто выскобленный, внутри лишь бурые волокна и приглашающая пустота. Опустив Кипа рядом, мы выпрямляем спины и разминаем руки.

– Давай положим его внутрь, – предлагаю я.

Мальва осматривается и возражает:

– Нет. Лучше сами укроемся в дереве, а Кипрея оставим снаружи. Только прикроем ветками. – Она коротко вздыхает. – Нам придётся тут ночевать. На земле мы замерзнем, а он нет.

– Ночевать? Ладно, так и сделаем. – Не могу спорить с Мальвой, но осторожно уточняю: – А что дальше?

– Там видно будет, – уклончиво отвечает она, продолжая по-звериному, исподлобья осматривать место стоянки.

– Нам надо вернуться в женский дом, рассказать о мужьях…

– Утро вечера мудренее, – отзывается Мальва.