Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 28)
– Есть ещё какая-то примета про зайца, – вспоминается невпопад. – Если он прыгнет на дорогу, это к удаче. Или к несчастью. Что-то такое.
– Пусть будет к удаче, – Мальва указывает на правую тропу. – Не возражаешь, если пойдём сюда?
– Доверюсь твоему чутью. – Моё-то твердит, что не стоило выходить из женского дома.
Попив воды, мы продолжаем путь. Странно, конечно, что дорога разветвилась, но две – лучше, чем ни одной. Вероятно, у мужей несколько домов. Это разумно, учитывая, что им приходится много бегать по лесу, выискивать бесовкины норы и сражаться. Думаю, парни разделились на отряды – один ушёл по левой тропе, другой по правой. Какую бы мы ни выбрали, везде найдём мужей. Хоть бы так было!
Мысли вроде успокоительные, а в груди всё равно печёт от тревоги.
До сих пор не верю, что мы с Мальвой идём по бесовкиным владениям. А всё из-за Кипа. Ради Кипа. Он мне по гроб жизни будет обязан.
То ли разыгрывается воображение, то ли лес взаправду становится темнее, скученней и безмолвней. Стихают птицы. Сосны, сквозь которые так вольготно льётся свет, остаются позади. Дух стоит еловый, влажный, и почва до сих пор не подсохла, хлюпает под ногами. Всё гуще растут мох и хвощ, оплетают кору, стелются у корней. Тут и там на деревьях гнездятся белёсые грибы. Ядовитые или нет? Не знаю. Чудн
Какое-то время мы идём молча, а потом Мальва говорит:
– Не беспокойся, я никому не расскажу о твоём ноже.
– А я о твоих видениях.
– Знаешь, иметь с кем-то общие тайны довольно приятно.
– Только с теми, кому можно доверять.
Невдалеке, будто споря со мной, вскрикивает птица. А может – какой-то зверь? Я не слишком-то разбираюсь в голосах животных, но от клича заходится сердце. Звук повторяется. И снова, и снова. Он похож на предупреждение или тревожный зов. «Охой, охой!» – разносится по лесу. Я смотрю на Мальву – её глаза широко распахнуты. В них отражается чаща.
– Странный, – она сглатывает, – голос.
Я вслушиваюсь – и сердце ускоряет бег. Несётся, спотыкается, падает и поднимается вновь. Оно хочет умчаться как можно дальше, но я остаюсь на месте. Не шевелюсь, не моргаю и дышу через раз. Мальва тоже. По её лицу видно: она слышит
По лесу кто-то ходит. Впереди, прямо там, куда ведёт тропа. Я настороженно вслушиваюсь, и взгляд мечется от дерева к дереву. Хвойно-мшистая пелена стоит перед глазами.
Олень? Медведь? Уж лучше зверь, чем отродье.
Надежда колышется свечкой в фонаре – и гаснет.
Между елями возникает существо. Большое, лохматое и буро-зелёное, будто ком жёваной травы. Я видела его у забора: оно скакало на четвереньках. Сейчас отродье идёт на двух ногах – неуклюже, вразвалку, будто тело слишком тяжёлое для костей. Морду не видно – сплетение веток, листьев и трав скрывает её.
Крик рвётся наружу, но я душу его. Тело каменеет – ноги, плечи, даже веки. В голове, гудящей от ужаса, носятся обрывочные вопросы.
Отродье видит нас? Слышит? Чует?
Стоять? Прятаться? Бежать?
Мальва издаёт тонкий сдавленный звук – что-то среднее между всхлипом и стоном. Её пальцы до боли сжимают мой локоть, и каменная корка осыпается с тела. Запустив правую руку в карман, левой я вцепляюсь в Мальву. Беззвучно шевелю губами: «Тихо», – и тяну её вниз.
Мозг решает, что укрыться – лучшее, что можно сделать. Если побежим – поднимем шум. Если продолжим стоять – отродье точно нас увидит. А раз оно до сих пор не бросилось – значит, ещё не заметило.
Пригнувшись к корням, мы прячемся за широким еловым подолом. Хвоя шуршит, качается ветка. Все звуки становятся слишком громкими, а движения – резкими. Даже грохот сердца, кажется, способен выдать нас.
Отродье неподвижно стоит какое-то время, потом разворачивается и медленно идёт прочь по тропе. В первую секунду мне кажется: миновало. Вот только я ошибаюсь.
Мы не издаём ни звука, застываем у корней, сливаемся с мхом, но отродье всё равно оборачивается и срывается с места. Бежит прямо на нас, и земля сотрясается под его тяжестью. Оно знает, где мы. Всегда знало. Просто играло с нами.
Мы с Мальвой вскидываемся и несёмся сквозь лес. Мешок болтается за спиной. Ноги цепляются за коряги и корни, проваливаются по щиколотку в мох. Ветви хлещут по лицу – так, что губы солонеют от крови. Я кое-как прикрываюсь одной рукой. Вторая сжимает нож.
Позади топот. Хруст. И молчание.
Отродье не рычит, не воет, не сзывает сородичей. Просто гонится за нами. Упрямо и неотступно.
Мозг не поспевает за происходящим, и всё превращается в какие-то вспышки. Вот мы с Мальвой держимся рядом, а вот уже бежим порознь. Вот острый сучок пропарывает мне штанину. Вот я оскальзываюсь на мхе, но удерживаю равновесие. Вот глотаю ртом воздух. Вот ноют рёбра. Вот тянет спину. Вот колет в боку. Вот мне кажется, что я больше не выдержу.
Впереди – поваленный ствол, такой огромный, что вдвоём не обхватить. Собрав все силы, я устремляюсь к нему. Отродье замешкается, пока будет перелезать или огибать его, а мы с Мальвой проскочим снизу. Дерево приподнято от земли, лежит на камнях, и какой-то зверь выкопал под ним лаз.
– Мальва! – зову я. – Сюда!
Сзади раздаётся крик, и мои ноги прирастают к земле.
Оглядываюсь.
Отродье в десяти шагах от Мальвы. В семи. В трёх. Время замедляется, и я вижу, как лохматая шкура развевается на бегу. Длинная лапа выбрасывается вперёд и хватает Мальву за плечо. Она кричит и валится на землю. Мешок летит в сторону.
– Нет! – я не узнаю собственного голоса.
Отродье нависает над Мальвой. Вцепившись в неё обеими лапами, переворачивает на спину и рычит прямо в лицо. Гневно, властно. Так, будто имеет право держать её. Имеет право охотиться на нас. Имеет право сожрать.
«Ты не можешь допустить, чтобы Кип умер. Чтобы я умерла – можешь. Чтобы он – нет», – вспыхивает в памяти.
Мальва кричит сквозь зубы, мотает головой, пытается высвободиться, но лишь беспомощно елозит по мху и опаду. Если отродье убьёт её, предсказание точно не сбудется. Я ещё могу нырнуть под ствол, унести ноги и отыскать женский дом.
Не помню, как делаю первый шаг. И второй. И третий.
Я бегу к Мальве, выставив вперёд лезвие ножа.
Боль исчезает, страх сжимается до пульсирующей точки, и всё заполняет ярость. Она несёт меня подобно крыльям. Деревья расступаются, корни ужами расползаются в стороны. В голове – чисто и ясно.
Отродье не имеет права держать Мальву. Не имеет права охотиться на нас. Не имеет права жрать наши тела.
Никаких прав!
Я подбегаю сбоку и прыгаю ему на спину. Отродье вздрагивает, пытается скинуть меня, но левая рука крепко-накрепко вцепляется в шкуру. А правая бьёт ножом в шею.
Лезвие входит легко и быстро. Не успев подумать, я вытаскиваю его и вонзаю снова. В первый раз отродье издаёт мучительный вопль, во второй – хрипит и булькает. Оно пытается распрямиться, схватить меня лапой, но вместо этого неуклюже валится на бок. Я бьюсь о землю, ноги оказываются под чудовищем, но нож по-прежнему со мной – словно прирос к ладони. Рукоять, как и пальцы, в крови. Она липкая и горячая. Красная.
Отродье сипит. Его грудь тяжело вздымается. Из-под травы и листвы, скрывающих морду, пробивается живой блеск – кажется, оно смотрит на меня. Я кое-как выбираюсь из-под чудовища, ползу назад, но оно вцепляется мне в ногу. Пинаю по лапе – и тиски разжимаются.
Хрип глохнет с каждым мгновением, но оттого становится более страшным, почти невыносимым. Крупное тело приподнимается из последних сил. Я отползаю дальше, но отродье больше не пытается схватить меня. Оно сгибает левую лапу и, помедлив, указывает локтем вниз. Косматая голова опускается на мох. Раздаётся натужное: «Р-р-у», – и наступает тишина.
Нож выворачивается у меня из пальцев.
Глава 13
Хоть в могилу ложись.
Вот, что означает жест с локтем. Если укажешь вверх – всё хорошо, если вниз – хуже некуда. Мы с Кипом придумали его в детстве, чтобы втайне ото всех делиться чувствами.
В памяти проносятся картинки.
Кип опускает локоть, когда отец в очередной раз избивает его.
Кип опускает локоть, когда Таран и другие парни принуждают его надувать лягушек и бросаться камнями в птиц.
Кип опускает локоть, когда я… я…
Нет. Нет-нет-нет.
Зажмуриваюсь, мотаю головой. В груди нестерпимо печёт: кажется, я горю изнутри. Сдёргиваю стёганку, тяну ворот рубахи. Ловлю ртом воздух, но его не хватает. Задыхаюсь.
Хоть в могилу ложись. Хоть в могилу. В могилу.
– Рури! Рури!
Мальва хватает меня за плечи, но я с силой отталкиваю её. Неужели она ещё не поняла? Хотя откуда ей? Мальва не знает нашего с Кипом жеста. Никто в целом мире не знал. Или…
Может, это бесовкин морок? Вдруг колдуньи сделали так, что я, только я, увидела этот жест, а его вовсе не было?
Я ползу к неподвижному телу, похожему на могильный холм, и вцепляюсь в него дрожащими пальцами. Ощупываю голову. Разгребаю листву, ветки и пучки трав на лице. Под ними – зелёно-коричневая ткань, а в ней две небольшие прорези на уровне глаз. Видна кожа. По сомкнутым векам – навечно сомкнутым – разбрызганы веснушки.