Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 27)
Дальше мы шагаем плечом к плечу. Стоит признать: так спокойнее. Надо бы поддержать это хлипкое чувство, завести разговор об учебке, еде, родителях или предстоящем распределении на работу, но с языка соскакивает:
– А меня не было в твоём видении?
– Нет, – Мальва покачивает головой. – Только книга.
– Вот и прекрасно. Теперь всё будет наоборот: я есть, а книги нет. Чем больше несостыковок – тем выше шанс, что предчувствие не сбудется. Так ведь?
Мне не нравится, как Мальва глядит на меня. Она похожа человека, который знает, что виноват, но не собирается признавать совершённую оплошность.
– Ты взяла книгу? – догадываюсь я. – Зачем?
– Просто почувствала, что так нужно. – Мальва и сама понимает, оправдание так себе, и спешит добавить: – В видении от книги не исходило опасности. Даже наоборот. Когда она появилась, я почувствовала что-то вроде… надежды.
– Ты точно читала, что там написано? Серый из золы, чёрный из земли. У меня мурашки от этой колыбельной. Она похожа… – я проглатываю подступившее слово, – даже не знаю, на что.
– Знаешь, – тихо возражает Мальва. – Она похожа на заклинание.
Мне хочется шикнуть на неё и пихнуть в бок – да так, чтобы улетела в папоротники. Нет, ну кто говорит
– Нет. Эта колыбельная – бред сивого мерина.
Какое-то время мы идём молча, но я не выдерживаю и спрашиваю:
– Думаешь, – голос сам собой понижается до шёпота, а руки принимаются заплетать косу, – «Сказки и песни» – бесовкина книга?
Жду, что Мальва округлит глаза и воскликнет: «Нет! Конечно, нет!», но она интересуется:
– А где ты её взяла?
– Книга была у Луды. Потом у Висы, – дальше я рассказываю о визите госпожи Добореи и забытых на скамейке «Сказках и песнях». – Тебе не кажется подозрительным, что все, кто читал эту книгу, умерли?
– Вряд ли у неё были всего две читательницы, – замечает Мальва. – А как книга попала от Луды к Висе?
– Не знаю, – морщу лоб. – Доборея не говорила. Если Луда брала книгу в лес, её вместе с другими вещами принесли жёны. Ну, или мужья. А если оставила дома, то, может, мать Луды отдала книгу Висе. Куда важнее другое: откуда она взялась изначально?
– А откуда берутся книги?
Интересный вопрос. Новые раз в год, после одобрения Старейшин, привозят из столицы. Подержанными торгует старуха Луфья. А ещё книги есть в учебке, в домах у жителей и библиотеке. Вроде бы всё.
– Давай проверим, нет ли чего-нибудь на страницах? Вдруг там написано: «Собственность госпожи Гавро», – я поднимаю уголок рта.
Жена учителя, и правда, похожа на бесовку: старая, с крючковатым носом и большой бородавкой под глазом, из которой растут волоски. Хотя Болот, помнится, сомневался, что все бесовки – старухи. Может, он читал где-то, что они умеют возвращать молодость? Не удивлюсь, если в Остановице знают о бесовках больше, чем в Подленце.
Мальва приглушённо хихикает и, опустившись на корточки, достаёт книгу.
Взяв «Сказки и песни», я открываю их и вижу: сразу за обложкой, покорёженной от воды, синеет овальное пятно. Оно, хоть и расплылось, но по-прежнему узнаваемо. Такие же стоят на наших учебниках. Это штамп библиотеки.
– Помнишь, как Осташка вытолкала Вису за дверь и ей назначили наказание? – спрашиваю я.
– Осташке? Наказание? – Мальва поднимает брови.
– Да нет же, где это видано? У нас жертв наказывают чаще, чем преступников.
– Кажется, что-то припоминаю. Вису отправили в огороды?
– Нет. Вот сюда, – стучу пальцем по штампу.
– Получается, она взяла книгу в Бедотеке? Когда отрабатывала прогул?
Я усмехаюсь углом рта: приятно, что прижилось придуманное мной прозвище. Библиотека у нас, действительно, та ещё Бедотека. А как иначе назвать здание, с которым вечно случается что-то плохое? То крыша прохудится, то крысы набегут, то пожар вспыхнет.
В кабачке «У Альты» поговаривают, что когда-то в Бедотеке хранились книги о Чёрной матери, бесовках, их заговоре и былых временах. Если такие истории и существовали, теперь их нет. Раз в пару лет с библиотекой происходит какое-нибудь несчастье – и Подленец лишается десятка-другого книг. К каждому новому поколению их доходит всё меньше. Неизменно выживают лишь хроники урожаев и преступлений после Того Дня, учебники да всякие пособия – о том, как строить, чинить, шить, выращивать, воспитывать детей и прочее. Такую скукотищу даже наводнения не берут.
Раньше, когда в библиотеке работала госпожа Пупавка – высоченная сутулая старуха с шерстяным платком на плечах – там был маломальский порядок. Она спасала и разбирала всё, что могла, но потом померла и возиться с книгами стало некому. В позапрошлом году Пупавкина картотека сгинула в очередном пожаре. Об этом в кабачке рассказала Луфья.
Я застываю, и книжка вздрагивает в руках. Странная мысль влетает в голову, точно всполошенная птица в открытое окно: вдруг все те беды – не случайность? Может, бесовки как-то влияют на библиотеку? Насылают пожары, наводнения, крыс? Чтобы мы забыли, как бороться с колдовством. Чтобы были слабыми и невежественными.
Возможно, Висина книжка – одно из уцелевших пособий, где рассказывается, как противостоять злу?
Или, наоборот, «Сказки и песни» подложили сами бесовки, чтобы затуманить нам мозги?
А если подложили, то как? Вероятно, чужими руками. Значит, в Подленце есть предатели…
– Рури? – мягко окликает Мальва. – Надо идти. Давай покажем книгу мужьям? Может, они рассудят: дурная она или нет?
– Показать-то можно, – я смотрю Мальве в глаза, – ты только не рассказывай про свои видения. Чтобы не вышло, как с Осташкой. Ладно?
Кивнув, она прячет книгу в мешок, и мы продолжаем путь.
Туман сходит, обнажая цветущие островки: тут солнцу подставляют лепестки ветреницы, там слезами на зелёных ресницах висят купены. Кажется, я чувствую их аромат. Напоминает фиалку.
Напоминает о Болоте.
Интересно, почему от него пахнет фиалками? Это духи? Или, может, крем для бритья? Наверное, и то, и другое. Хлыщ, что с него взять. У меня вот никогда не было духов.
Представляю, как Болот подносит пузырёк к запястьям, опрокидывает, и немного маслянистой жидкости попадает на кожу. Он втирает золотистые капли, затем проводит руками по шее. Под рубашкой ходят лопатки. Подтяжки висят на бёдрах…
К щекам приливает кровь.
Отродье побери! Чего мне вечно мерещатся его подтяжки?
Поняв, что отстала, я ускоряю шаг, догоняю Мальву и чуть не врезаюсь ей в спину, когда она резко останавливается.
– Рури. Что это?
Выглянув из-за пушистой гривы, смотрю по сторонам. Еловые лапы, сосновые шапки, чуть дальше дубы. Деревья, деревья и ничего больше. Правда, некоторые из них словно обладают лицами: у одного – дупло как вопящий беззубый рот, у другого – обломок ветки, похожий на заостренный нос, у третьего – густая мшистая борода. Жутковато, но явно недостаточно, чтобы вогнать Мальву в ступор.
– Тропа, – подсказывает она, и по тону ясно: что-то неладно.
Ещё не взглянув под ноги, я думаю, что дорога исхудала и затерялась в папоротниках, но ошибаюсь. Мне открываются две хорошо различимые и утоптанные тропы, расходящиеся в разные стороны. Перекрёсток.
Поддавшись глупому порыву, я оборачиваюсь. Хочу удостовериться, что дорожка, по которой мы шли, никуда не делась. Разумеется, она на месте.
Боковое зрение улавливает, как слева взлетает еловая бахрома – будто кто-то отпускает ветку. Вздрагиваю. Прижимаю руки к груди. И гляжу, гляжу на тёмную повисшую лапу. «Птица спорхнула или белка прыгнула», – успокаиваю я себя, когда в глазах начинает рябить от натуги.
– Ты не знаешь, куда… – начинает Мальва.
Где-то вдалеке, глубоко в чаще, с хрустом разламывается ветка. Нас с Мальвой бросает друг к дружке. Мы прижимаемся плечами, всматриваемся в лес и дышим, как набегавшиеся собаки.
Справа в подлеске что-то шуршит. Ходит ходуном папоротник, дрожит мелкая поросль. Шорох приближается, и я уже различаю лёгкую скорую поступь. Шурх-шурх-шурх, топ-топ-топ. Нырнув в карман, рука выхватывает нож и выпускает лезвие.
На правую тропу, перемахнув муравейник, выпрыгивает заяц. Он застывает в профиль, выпучив овальный чёрный глаз, а затем срывается с места и уносится прочь. Между кочками и корнями мелькает белое пятно хвоста.
Из моего рта вырывается смешок, а Мальва с шумом выдыхает. Взглянув на меня, она в первый момент улыбается, а потом айкает.
– Рури, это… это же…
Надо спрятать лезвие и убрать нож, но я не спешу. Раз уж выдала себя – пусть Мальва смотрит. Пусть привыкает, что мы – нарушительницы, и у нас есть оружие. Знаю: Мальва никому не выдаст меня. Она сама – та ещё попирательница устоев, иначе не потащилась бы в мужской дом.
– Откуда он у тебя? – она завороженно глядит на лезвие.
– Подарил один хороший человек. – Думаю, лучше не выдавать Дубраву.
– Кто-то из «Солнцеворота», да? – догадывается Мальва. – Знаешь, я всегда завидовала тебе. Из-за того, что ты не боялась ходить туда.
– Не боялась и не впредь не буду. Чего же там страшного? – от Мальвиных слов я чувствую себя более опытной и взрослой; на лице вырастает уверенная усмешка. – У Альты собираются одни женщины, и никто никого не обижает.
– Ну, – мнётся Мальва, – туда ходят только брошенки, невыбранные и вдовы. Кроме тебя. Есть примета: кто в «Солнцевороте» поест или попьёт, та замуж не выйдет. Теперь-то понятно, что чепуха.