Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 26)
Пока я гляжу в окно, Мальва перебирается на соседнюю кровать. Взяв книгу, она кладёт её под подушку, будто свою собственность, и с головой накрывается одеялом. Последнее слово остаётся за ней.
Это слово – Кип.
Какое-то время я сижу впотьмах, пытаясь переварить услышанное, а затем укладываюсь на спину. Ночнушка, пропитанная потом и мазью, липнет к коже. Я будто в лягушачью шкуру одета, бр-р. Мерзко, холодно. Стянув сорочку, развешиваю её на спинке кровати, а с пола поднимаю дневную рубаху. Взгляд падает на штаны, и пальцы касаются кармана. Нож на месте. Он бы пригодился Мальве в пути…
Нет, нет, глупости!
Я переодеваюсь, покряхтывая от боли, и залезаю под одеяло. Вытягиваюсь. Вздыхаю. Закрываю глаза.
«Кип-кип-кип», – капает из сердца, не давая мне уснуть.
Жёны посапывают на разные лады, я пытаюсь сосредоточиться на этом спокойном обыденном звуке, но ничего не выходит. Меня переполняют тревоги и сомнения. Я то убеждаю себя, что Мальва могла увидеть книгу у Висы, запомнить случайно замеченный текст и поместить его в своё видение. То представляю Кипа: как его вздёргивает в воздух по мановению бесовкиной руки и насаживает на острый кривой сук – насквозь, насмерть.
Отпустить Мальву так просто, а не отпускать так тяжело.
Или наоборот?
Вконец запутавшись, я проваливаюсь в сон. Бегу куда-то по лесу, спотыкаюсь о корень, лечу ладонями вперёд – и открываю глаза. Судя по серому свету из окна, я проспала часа три. Со двора не доносится ни звука: отродья ушли, а если повезло – убились. В воздухе пляшут пылинки, пахнет деревом, хвойным мылом и немного ромашкой. Мигом вспомнив вчерашний разговор, я поворачиваюсь к Мальвиной постели.
Серо-голубые глаза смотрят пронзительно и вопрошающе. Мальва уже одета. Она сидит на кровати, прижимая к себе опустошённый мешок и свёрнутое в рулон одеяло. Бесшумно поднявшись, она направляется к выходу.
Я сгребаю одежду и крадусь следом. Тело ноет, но несильно: наверное, бушующая кровь заглушает боль. В общей комнате я натягиваю штаны и сменную рубаху, а Мальва мышью шуршит на кухне: судя по звукам, берёт припасы и обновляет воду во фляге. Она, похоже, всё продумала, а вот я – нет. До сих пор не знаю, почему иду за ней: чтобы вручить нож и закрыть ворота или преградить путь в последний момент? Единственное, в чём я уверена: надо разузнать, сколько отродий погибло вчера. Надеюсь, не ноль.
Мальва возвращается с кухни. Её мешок округлился, а сбоку к нему привязано одеяло. Лицо у Киповой жены бледное, но решительное. Страх есть, куда без него, а вот сомнений – нисколечко.
Во двор я выхожу первая. Утренний воздух, прохладный и влажный, лезет под незастёгнутую куртку. Запахнувшись, я озираюсь по сторонам. Грязь, размешанная нашей ночной суетой, ещё не подсохла. Почти все ромашки растоптаны, только одна, растущая рядом с крапивой, держит голову. Светильники не горят.
– Ты будешь меня отговаривать, – тихо произносит Мальва. – Не надо.
В её голос и выражение лица возвращается прежняя мягкость. А вот робость, которую я замечала прежде, похоже, выгорела, как свеча в фонаре. То ли замужество изменило Мальву, то ли я всегда ошибалась в ней.
– Я должна сделать это, – она смотрит на колья. – Сделать всё возможное. Если не пойду, а с Кипом что-то случится, я не прощу себя. Поступлю, как Костяника.
Моя рука ныряет в карман и сжимает нож.
– Не говори ерунду, – бормочу я, и мы идём к воротам.
Неужели я действительно её отпущу? Видимо, да.
Правда в том, что я тоже не прощу себя, если Кип погибнет. Нет, вешаться в теплице не стану, но жизнь себе точно испорчу. Буду топиться в бражке день за днём и думать: «Что было бы, не помешай я Мальве?»
Пусть идёт.
Я тяну из кармана подарок Дубравы, собираясь расстаться с ним, но тут сзади раздаётся:
– Вы куда?
Мурашки пробегают по телу, но разум быстро понимает: для тревоги нет веских причин. На крыльце – не змеюка и не её приспешницы. Ита, поддерживая Усладу, помогает ей спускаться со ступеней.
– А вы куда? – отбиваю я.
– В нужник, – поясняет Ита.
– Услада, ты как? – встревоженно спрашивает Мальва.
– У неё жар и слабость.
Итин голос не выдаёт тревогу, чтобы Услада не услышала, а вот в глазах-озёрах читается: дело плохо. Покой и сон не особо помогли раненой. Вокруг глаз у Услады скопилась тьма, тонкие прядки прилипли ко лбу, а губы обескровили. Она еле переставляет ноги.
– Может, в мужском доме лучше с лекарствами, – произносит Мальва. – Или отец Кипа дал ему что-то с собой.
Ита поднимает взгляд, и я вижу: она всё понимает и более того – ничуть не удивлена.
– Ещё вчера догадалась, что вы что-то замышляете, – её голос спокоен. – Хотите предупредить мужей, что светильники больше не работают?
– Но они работают, – возражаю я. – Отродья же перестали выть. Думаю, штук пять за ночь погибло.
– Ни одного, – Ита качает головой. – Мне не спалось, и Зарянке тоже. Решили проверить, когда всё стихло. Она подержала лестницу, я поднялась. Там полно следов, клочки шерсти, но ни одного мёртвого отродья.
Желудок скручивается, будто его отжимают. Хочется самой забраться на забор и посмотреть, но у меня нет основания не верить Ите. Ни одно отродье не умерло. Из всей толпы, что я видела вчера. Ни одно. Как же так?
У Услады подкашиваются ноги. Застонав сквозь зубы, она наваливается на Иту. Та, маленькая и хрупкая с виду, не сгибается, не охает и вообще никак не выдаёт, что ей тяжело. Почти взвалив Усладу на себя, Ита ведёт её к сараю, а по пути бормочет что-то подбадривающее.
Я снова сжимаю в кармане нож. Смотрю на Мальву, потом в землю. Выжившая ромашка льнёт к крапиве.
Остановившись, Ита оборачивается к нам:
– А кто закроет ворота, вы не подумали? Снаружи запирать нельзя.
Я гляжу на Усладу, стараясь не задерживаться на кривом воспалённом шве, а затем перевожу взгляд на Иту.
– Да Рури не… – начинает Мальва, но я перебиваю:
– Ты, Ита. Ты закроешь.
По крайней мере, мне кажется, что я произношу именно эти слова. Кровь шумит в голове, словно нагнетаемая невидимым насосом, и я не слышу собственного голоса. Металл в кармане так нагревается, что жжёт пальцы.
Глава 12
– Рури! – голос Мальвы доносится как из-под толщи воды. – Рури!
Выпустив нож, я подставляю пальцы ветру, глубоко вдыхаю и отвечаю на оклик:
– Отпирай ворота.
– Ты уверена? – уточняет Мальва. – Не надо…
– Отпирай ворота, Мальва. А ты, Ита, готовься закрыть.
Услада что-то бормочет, но слова тонут в протяжном стоне. Глянув на неё, Мальва торопливо тянет засов. Пора. Усладе и Ите – в сарай и по постелям, а нам – в лес. Скрежещут металлические задвижки, и створки ворот упираются в камни. Ах да, мы же так их и не убрали.
Думаю, Ровена ошиблась. Вряд ли прошлогодние жёны принесли валуны, чтобы насолить новеньким: они о нас и не думали. Камни просто служили держателями – чтобы можно было выглядывать наружу, а в случае опасности быстро закрывать ворота. Лазить туда-сюда по лестнице весьма утомительно, а глазеть тридцать дней на пустой двор просто невыносимо. Да и проверить поутру, сколько отродий сгинуло, тоже нелишнее.
Интересно, тогда светильники ещё работали? Наверняка. Иначе нас бы предупредили.
С шумом втянув воздух, Мальва выглядывает за ограду. Смотрит налево, направо. Кивает через плечо: путь свободен. Ита, придерживая Усладу, подходит к воротам, и мы с Мальвой по очереди выскальзываем наружу. Слышу за спиной скрип дерева, глухой удар створки о створку, а следом лязг металла. Не оборачиваюсь.
Не мешкая, Мальва устремляется по тропе в лес. Я иду следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в рёбрах и спине. Ничего, пять-шесть часов потерплю, а там выйдем к мужскому дому. Возможно, у Кипа найдётся обезболивающее получше, чем Итина мазь. Уверена, отец нагрузил его лекарствами по полной.
Пока деревья не заслонили обзор, я бросаю взгляд назад. Земля у забора взборонена лапами чудовищ, но серые колья пусты. А я-то надеялась: может, Ита с Зарянкой что-нибудь упустили. Больше я не оглядываюсь.
Ноги по щиколотки тонут в белёсой дымке, что стелется по земле. Воздух свеж и прел одновременно: то щекочет чем-то тонким и неуловимо-утренним, то бьёт в нос прошлогодним опадом. Кроны шумят под ветром, и макушки вековых елей со скрипом тянутся за летящими облаками. Небо окрашено в бледно-розовые тона. Приветствуя рассвет, со всех сторон заливаются птицы.
Уверена: они пели и раньше, но за забором их было не слышно, для меня всё заглушал грохот сердца. А сейчас я, видимо, примирилась со своим решением и немного успокоилась.
Мальва замедляет шаг и оборачивается.
– Направо же, да? – её губы трогает растерянная улыбка.
Я подхожу ближе. Здесь тропа разветвляется на две: одна уводит обратно в Подленец, вторая к мужскому дому. На мгновение я тоже теряюсь, но Мальва права: вчера мы пришли слева, значит, теперь нам направо.
– Да, сюда.
– Тропа достаточно широкая, чтобы не идти гуськом, – замечает Мальва.
– Мужья неплохо её протоптали.