Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 3)
– Ага. Не заметила тебя, – бурчу я.
Думаю, это сойдёт за извинение. Ни огрызаться, ни язвить не хочется. Тем более, я действительно чуть не сбила змеюку с ног.
А вообще – нечего ошиваться на окраине города!
Обогнув Осташку, я продолжаю путь.
– В ратушу бежишь? – Несётся в спину. – Вот и правильно. Поспеши, а то скоро закроется.
– До свадьбы ещё два дня. Мало ли, что может случиться. – Обернувшись на ходу, я одариваю Осташку лукавой улыбкой. – Хотя, конечно, с
Я прекрасно понимаю, на что намекает змеюка – на позорную запись в моём табеле. Пара дней отсрочки – и на имя отца придёт штраф. Брошенке нельзя скрывать своё положение. Это роднит нас с теми, кто потерял невинность до свадьбы, только в их табелях пишут другое: «Доступная».
Осташка что-то бормочет вслед. Кажется, призывает быть осторожной. Это что, угроза? Я оборачиваюсь на мгновение и бросаю смешок.
Уверена, Кипрей последует моему совету и выберет Мальву. Будь Осташка полюбезнее со мной, да и с другими, я могла бы устроить её судьбу. А помогать змеюке – себе дороже.
И Мальва, и Осташка хороши собой, но обеим чего-то не хватает, чтобы получить предложение. Мальва тихая и робкая, в ней не достаёт огонька. А Осташка будет сварливой и требовательной женой, это уже сейчас заметно.
Я бы тоже оказалась в списке «чего-то не хватает», если бы не Кипрей…
А впрочем, я всё-таки тут. В списке.
Дома точно ждёт взбучка, и я не спешу показываться отцу и матери на глаза. Ноги сами приводят в кабачок «Солнцеворот» или, как его называют завсегдатаи, «У Альты».
Вот и моё «чего-то не хватает»: во мне маловато благопристойности. Я люблю ходить, куда не положено. И водиться с теми, с кем не следовало бы.
Хотя девушкам можно посещать некоторые кабаки и даже работать в них, такое поведение, мягко говоря, не поощряется. Добропорядочная останка должна проводить свободное время дома. С родителями, если не замужем. С супругом и детьми, если её судьба, по мнению большинства, сложилась удачно. А кабачок «У Альты» – для брошенок и тех, кого ни разу в жизни не звали замуж. Унылое место, где скапливаются одиночество и неустроенность.
Так считают те, кто ни разу тут не был.
Хозяйка «Солнцеворота» встречает меня широченной ухмылкой, совершенно не стесняясь беззубого рта. До Альты кабаком владел её отец. За жизнь он не обзавёлся ни сыном, ни зятем, ни каким-другим преемником. А потому, одряхлев и ослепнув, передал заведение дочери. Уж не знаю, по совпадению или нет, но вскоре в «Солнцеворот» перестали наведываться посетители. А вот
Тут совсем не уныло, что бы там не болтали. На каждом столе стоит глиняная кружка с букетиком полевых цветов: они маленькие, встрёпанные и трепетно жмутся друг к дружке. По тёмным стенам вьются алые, белые и золотые узоры, нанесённые рукой Горбатой Зольги. А запах в кабаке стоит такой, что слюна моментально наполняет рот. Вот сейчас воздух пропитан картофельной запеканкой с беконом, сыром и зеленью. Любой мужчина, попробовав стряпню Альты, облизал бы пальцы до костей и умолял о добавке. Да только мужчинам зазорно ходить в «бабское» место.
– А я говорила: будешь сюда наведываться, подцепишь от нас какую-нибудь заразу. Вшей или безбрачие, – произносит Альта вместо приветствия.
– Мне как обычно, – отвечаю я.
Плошка горячего бульона по секретному рецепту хозяйки (впрочем, никакого секрета тут нет – в суп просто вливается рюмка крепкой настойки) кому угодно вправит мозги. А мне как раз это и нужно. Хоть я и знаю,
Альта, опустив плошку на стол, подсаживается ко мне. Слышу, как скрипят стулья и шуршат шаги. Посетительницы – Дубрава, Луфья, Полуносая Мида, Горбатая Зольга и другие – берут меня в кольцо. Вскинув голову, я скольжу взглядом по знакомым лицам. Чего им нужно? В глазах женщин – настороженность. В моих, думаю, тоже. Я не замечаю, кто первой протягивает руку, но вскоре все они кладут ладони мне на плечи. Прикосновения легки и ненавязчивы, от рук исходит тепло, но я всё равно вздрагиваю.
Это что, какое-то посвящение в старые девы?
«Нет, глупая, – подсказывает внутренний голос, – обыкновенное утешение».
– Как ты? – Альта прищуривается.
– Хорошо. Я хорошо. – Судя по лицам, женщины не верят, и тогда я рявкаю: – Всё хорошо!
Посетительницы покачивают головами и медленно расходятся, как круги на воде. Шуршат подолы. Здесь любят юбки и платья – никто уже не может указывать этим женщинам, что носить.
– Ну, раз орёшь – значит, точно правда, – насмешливо замечает Горбатая Зольга.
Я не до конца понимаю, что чувствую из-за разрыва с Кипреем. Так много всего – аж в груди тесно. Картинки несложившегося будущего всё ещё мельтешат перед глазами: сломанная нога, свадьба, отъезд. Новая жизнь. Я встряхиваю головой, отгоняя видения, и залпом выпиваю секретный бульон.
Пора подумать о том будущем, над которым я имею власть.
Пора подумать о побеге из города.
Вот он – мой, пока ещё не спланированный, план.
– Не сейчас, – шепчет Дубрава. – После медового месяца.
Она, единственная из всех, по-прежнему стоит рядом. Тяжёлые руки скрещены на груди, густые брови сведены к переносице. На меня не смотрит.
– Что? – вырывается у меня.
– Через горы – никак. Там нужна особая подготовка. Крюки, верёвки. Поэтому через лес, до границы с Веленией, там есть свой человек.
– Да о чём…
И тут я понимаю.
– Ты тоже? Тоже хочешь…
Кивок. Едва заметный.
– Почему через лес? – шепчу я. – Там же бесовки.
– После медового месяца их будет поменьше, так ведь? – она кидает на меня многозначительный взгляд, и я чувствую себя маленькой девочкой, хотя Дубрава всего на год старше.
– Надо всё обсудить. Что мне делать? Что взять с собой? – я стараюсь говорить одними губами, но на нас всё равно оборачиваются.
Не знаю, можно ли доверять женщинам, собравшимся тут. А самой Дубраве – можно? Узнай о моём плане Осташка, я тотчас загремела бы в Красный мешок. Сидела бы на голых камнях, отполированных сотнями задниц. Глазела на стены, кричащие одним алым словом: «Позор! Позор! Позор!» От одной мысли об этом – мороз по коже.
– У Рогатого камня, в день свадьбы, после заката, – успевает произнести Дубрава, и дверь «Солнцеворота» распахивается от мощного пинка.
Подпрыгнув на месте, я бьюсь коленями о стол. Пустая плошка, опрокинувшись на ребро, катится к краю.
На пороге стоит молодой мужчина. Я никогда не видела его раньше. У него тонкое, вытянутое лицо с широко расставленными глазами. Поверх узкой рубахи надета зелёная жилетка, а штанины заправлены в высокие сапоги. Так в Подленеце не ходят. От того, как не по-местному выглядит гость, у меня пресекается дыхание.
Плошка падает на пол. Незнакомец бросает быстрый взгляд на неё, а следом на меня.
– Думал, это каба-а-ак! – тянет он.
– Так и есть, почтенный господин, – отвечает Альта.
– Больше похоже на… – гость, покачиваясь, осматривается, – кружок выши… вышива-а-альщиц. Или вяза-а-альщиц. – Справившись со сложными словами, он победно икает.
– Вы видите тут спицы или пяльцы? – осведомляется хозяйка.
Незнакомец медленно поворачивается к ней и выпучивает глаза.
– Ты что, баба, хамишь? Мне?
– Ни в коем случае, почтенный господин.
– А, ну вас к отродьям! – Он отмахивается.
– Да не туда, не туда! – орут с улицы мужские голоса; грохочет хохот. – Ишь, прыткий! Пошли, столица, отведём в нормальное место!
Незнакомец, ещё раз бросив на меня взгляд, вываливается наружу.
– Это ещё кто? – хмурится Дубрава.
– Столичный. – Альта презрительно кривит губы. – Утром приехал. Говорят, хочет поглазеть, как проходит общая свадьба. У них же такого нет.
– А, ну да, – вспоминаю я, – года три назад тоже приезжали.
– Ездют, любопытничают, нет шоб самим на бесовок пойти…
– Ой, Луфья, жуй-ка лучше своё свиное копытце.
– А я шо, я ни шо.
Мой взгляд беспокойно прыгает по лицам: заметил ли кто-нибудь то же, что и я? Похоже, нет. Все возвращаются к своим питью, еде и тихим разговорам. Никто, вообще никто не увидел ничего странного. Кроме меня. По коже бегут мурашки.