Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 2)

– Если сдохну, моя кровь будет на твоих руках.

Отвернувшись, я запрыгиваю на зубец и наблюдаю, как Подленец варится в своём маленьком котле. С юга – чащи, аж до соседней Велении; с севера – Ближние горы, отделяющие от других городов Останы. «Кусок для двух глоток», так о нас говорят. На самом деле мы не нужны ни одной.

– Тебе не обязательно идти в лес, – тихо произносит Кипрей.

– Только если прыгну и сверну шею, – бросаю я через плечо. – Очнись, у нас нет выбора!

– Есть. Просто… – он глубоко вдыхает, – я не возьму тебя в жёны.

Между лопаток будто вонзается нож. Покачнувшись, я медленно поворачиваюсь к Кипрею. Мало мне одного рухнувшего плана. Теперь жених – бывший, по-видимому – решил разбить в пух и прах моё будущее. Не знаю, чего мне хочется больше – придушить его или разрыдаться от обиды. Я не делаю ни того, ни другого.

– Ах вот как. – Рот наполняется ядом. – Но ты же хочешь отправиться в Мёртвый лес. Хочешь убивать бесовок. Хочешь, чтобы другие парни звали тебя «Кипрей Отважный» или «Кип Смертоносный», а не «Кип-Кип-В-Какашку-Влип». – Он багровеет ещё сильнее. Это уже не стыдливый, а злой румянец. Ещё бы, я ведь припомнила его детское прозвище! – Скажи-ка, Кип-Кип, разве одиночек берут на охоту?

– Не берут. Но я не буду один. Я женюсь на другой, вот и всё.

– И на ком же, позволь спросить? – Губы кривятся в усмешке.

– Пока не знаю. Вас, девушек, много. На Осташке или Мальве.

Злость, а заодно и силы, с выдохом покидают тело. Ноги подкашиваются, и я сажусь на зубец. Действительно, я упустила из виду важный момент: незамужних девушек в городе куда больше, чем неженатых парней. Конечно, общая свадьба всего через три дня. Но, обойдя все дома, где живут девицы на выданье, Кипрей без труда найдёт мне замену. Да что там: первая, к кому он явится, ответит согласием! Кип – сын уважаемого доктора и сам будущий врач. Стать его супругой – почётно и выгодно.

Почётно и выгодно. Такой была моя первая мысль, когда Кипрей предложил выйти за него. Точно так же думает каждая девушка в Подленце. Ну, почти каждая. Кроме дурочек, верящих в любовь.

Что же мне теперь делать?

Избавленная от необходимости участвовать в медовом месяце, я не чувствую ни облегчения, ни радости. Кипрей, должно быть, мнит себя моим спасителем – вон как щёки надул, того гляди лопнут. Ни ногу ломать не нужно, ни с отродьями сражаться. Живи да радуйся.

Просто Кип – парень, и он не знает, что бывает с девушками-брошенками.

Весть о разорванной помолвке напечатают в газетах и растащат по всей Остане. Люди будут судачить, искать и находить во мне все мыслимые и немыслимые изъяны – ведь должна быть причина, почему парень отказался от женитьбы! И это ещё полбеды.

В моём табеле жизни, главном документе любой останки, появится позорная запись: «Отвергнута женихом». А уж это грязь, от которой не отмыться. После такого не берут замуж, но самое ужасное – накладывают обет оседлости. Я никогда, никогда не смогу уехать из Подленца. Как подумаю об этом – хочется выть.

Правда, я знаю о случае, когда отвергнутую позвали замуж. Вскоре после свадьбы она пропала, а через неделю безутешный вдовец надумал жениться вновь – и опять на брошенке. К её счастью, свадьба не состоялась, потому что в сарае у мужчины нашли бочку с отрезанными головами всех его жён. Их было пять.

Я смотрю сквозь Кипрея и чувствую, как силы вновь наполняют мышцы. Оказаться в списке жертв какого-нибудь кровопийцы – точно не для меня. Секунды отчаяния позади, в голове и теле пульсирует решительность. Теперь мне ясно, что делать.

Вскочив, я перемахиваю через зубец башни.

– Ру! – с отчаянием вскрикивает Кипрей.

Через мгновение я вижу его перекошенное лицо. Румянец схлынул, и кожа сделалась серой. Одарив бывшего жениха ухмылкой, я осторожно лезу вниз. Я уже не сержусь на Кипрея. Он, конечно, дурачок, но мой дурачок. Наша дружба – лучшее, что было у меня в Подленце.

– Кип! – я запрокидываю голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Да?

– Выбирай Мальву. Она ничего.

***

После встречи с Кипреем мне надо побыть одной. Вместо того, чтобы свернуть к пруду и короткой дорогой вернуться в город, я бесцельно брожу по опушке. Пинаю кучи старой хвои и думаю о бесовках. Дался им наш лес! Будь я могущественной колдуньей, создала бы себе летучего медведя из глины и умчала куда глаза глядят. Можно, конечно, сделать и лошадь, но зачем мелочиться? Мне всегда нравились медведи.

Так всё-таки, на кой бесовки торчат в нашем захолустье? Говорят, они вроде как подпитываются силой леса, но кое-что тут не сходится. Переворот бесовки пытались устроить в столице – значит, достаточно долго жили там. А я, хоть и не покидала ни разу Подленеца, обглядела карту в кабинете «Родной истории» со всех сторон. Нету вокруг столицы никаких лесов. Как же там выживали и, главное, колдовали бесовки?

От раздумий меня отвлекает дикое гиканье. У Рогатого камня, негласной границе человечьих и бесовкиных земель, играют мальчишки. Одни держатся подальше от леса: рубят осоку деревянными мечами, переглядываются, хихикают и подначивают друг дружку: «Ты иди! Нет, ты иди!». Остальные, их большинство, набирают воздуха и ныряют в лес, будто в холодную воду. Самые отчаянные ещё и покрикивают: «Бесовки-бесовки, отведайте морковки!» – и делают похабные движения бёдрами. Кто зайдёт дальше и проорёт громче – тот и победил.

Эта игра старее, чем прятки. Кип, Таран и другие тоже соревновались на смелость. Правда, бывший жених никогда не приближался к деревьям. Он был из тех, кто рубит осоку. А Таран – из тех, кто выигрывает.

По коже бегут мурашки. Каково Кипу будет там, в лесу? Как он справится, если на него нападут? Дурак, какой же дурак. Да, парни всегда возвращаются с медового месяца, но не каждый в целости и сохранности. У Еговы в прошлом году вышибло глаз. Волек вернулся больным – говорили, бесовки прокляли его – да так и не оправился, умер зимой. А у Феда помутился рассудок: в каждой встречной девушке он видел свою невесту, сгинувшую в лесу. Правда, он не бросался к ним с объятиями и поцелуями, а почему-то пытался изгрызть лицо. Его родителям пришлось посадить сына под замок.

Да взять хоть моего забулдыгу-отца: матушка рассказывала, что до медового месяца он был завидным женихом, а после стал никудышным мужем. Однажды, расчувствовавшись от бражки, отец мутным взглядом уставился на мать и пробормотал: «А я ж, правда, тебя любил». Она не сдержалась и с болью спросила: «Так что ж перестал?» Тогда он впервые ударил её.

Я не встала на защиту матери – мне было семь, и я испугалась, что тоже получу пощёчину. Убежав в свою комнату, я залезла под одеяло и зажала уши, чтобы не слышать новых ударов. Не знаю, были они или нет. Когда руки затекли, я опустила их и расслышала: отец что-то рассказывал матери – нудно, как старик Гавро. Не уловив ни слова, я погрузилась в тревожный сон. А на утро мать словно подменили. Она стала тише и настороженнее, но в то же время злее.

Вернувшись в город, я чувствую, что вокруг словно сгущается воздух. Хочется расстегнуть ворот рубахи. А заодно спрятать лицо в капюшоне. Все, кого я встречаю, либо пялятся на меня во все глаза, либо поспешно отводят взгляды.

Догадаться, что происходит, несложно: пока я гуляла, новость о расторгнутой помолвке разнеслась по городу. Теперь каждая собака знает, что одной брошенкой в мире стало больше.

Ну и пусть!

Нет, не пусть.

Я злюсь на себя за то, что мне не всё равно. Не всё равно на их мнения. На шепотки и переглядки. Нахмурившись, я стремительно пересекаю площадь Трёх защитников. На каждый шаг приходится слог: «Мне пле-вать! Мне пле-вать!». Ботинки мелькают всё быстрее, но тут я натыкаюсь на преграду.

– Смотри, куда прёшь!

Осташка потирает плечо и морщится. Если б она была змеёй, яд сочился бы у неё не из желёз, а прямо из чёрных глаз. Так и жалит взглядом!

Да Осташка, пожалуй, и впрямь похожа на змею – гибкая, плоскогрудая, и серо-зелёное платье облегает её, как чешуя. Вообще-то нам не советуют носить такую одежду до замужества, предпочтительны штаны и рубахи, но строгого запрета нет.

Зато есть лазейка в законе: если девушку изнасилуют, когда на ней юбка или платье, преступник отделается несколькими нравоучениями, а жертва, она же – провокаторша, загремит в Красный мешок. Да не на месяц, как при обычной потере невинности, а на три.

Так что Осташка рискует. Правда, несильно: на моей памяти в Подленеце было всего два изнасилования. Убийств, грабежей – тоже немного. Если не считать резчика голов, у нас тишь да гладь. Город слишком мал и все друг за другом присматривают. Как в хорошем, так и в плохом смыслах.

Понятно, на что Осташка надеется. Красивое платье на гибком теле (не сдержавшись, я морщусь от зависти) – последний шанс для неё. К следующему году подрастут новые невесты, и змеюка станет вторым сортом. Те, кто не вышли замуж в год своего восемнадцатилетия, остаются одинокими. На всю жизнь. Нет, конечно, бывают счастливые исключения. Но они так же редки, как преступления в Подленеце.

Мой взгляд задерживается на Осташкином подоле. Он темнее, чем верх. Почти чёрный. Раньше я этого не замечала, хотя уже видела это платье.

– Чего уставилась?– шипит Осташка, одёргивая подол. – Не хочешь извиниться? У меня будет синяк.