Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 1)
Елена Станиславская
Медовый месяц в Мёртвом лесу
Глава 1
Говорят, давным-давно медовый месяц был другим. Молодые супруги проводили его вместе. Отправлялись в путешествие, только вдвоём. Днём – задушевные разговоры, ночью – любовные утехи, и каждую свободную минуту – поцелуи. Сладкие, как мёд. Такое было время.
А я думаю: брехня полная.
Только дурочки верят в эти сказки. Самое страшное время в жизни любой из нас никогда не могло быть таким. Не могло доставлять удовольствие и радость.
Уверена, медовый месяц выдумали старейшины. Поняв, что мужья не справляются в одиночку, правители Оста́ны призвали на помощь жён. Вот и вся история, без сладких поцелуев. Пока парни охотятся на бесовок, мы прикрываем тыл. А там есть, от кого.
Бесовки пробуждают мёртвых, создают чудищ из глины и коры, околдовывают зверьё. Вот от них-то, бесовкиных отродий, мы и бережём парней. Есть только одна загвоздка. Маленькая такая, прямо как жучок, ползущий сейчас по рукаву моей накидки. Нам, девушкам, не дают оружие. Всё, чем можно порезать или проткнуть, забирают мужчины. Да, им нужнее. Бесовки – куда более опасные противники. Я понимаю это. И всё-таки, когда возвращаюсь к мыслям об оружии, от несправедливости печёт в груди.
Я останавливаюсь у старой башни, подношу руку к кусту и терпеливо жду, когда жучок переползёт на лист. А потом, подпрыгнув, цепляюсь за выступ. Нога привычно находит выбоину, и я карабкаюсь вверх. Каждая вмятина, каждый неровный кирпичик знакомы мне с детства. Уж не знаю, почему, но меня всегда тянуло на высоту. Возможно, сердце чувствовало, что этот день настанет. День, когда я спрыгну с вершины и камнем полечу вниз.
Вот и зубцы. Остаётся лишь подтянуться, и башня снова покорена. Вороны с криками срываются с гнёзд, навитых за весну. До её конца – всего два заката. Скоро лето.
Я присаживаюсь на зубец, за много лет обкатанный дождями, и свешиваю ноги. В детстве башня казалась высокой, но теперь-то понятно – ерунда. Если знать, как правильно падать, сломаешь не так уж много костей. Хорошо бы повредить голень – и остаться хромой. Интересно, Кипрей уже отхватил себе палец?
Я встаю и смотрю на город: невысокие бурые дома, пыльные улицы, коричнево-зеленые квадраты огородов и блестящие крыши теплиц. Говорят, надо любить место, где родился, но я ничего не чувствую к По́дленецу. Только башня трогает сердце, но она не принадлежит городу. Она сама по себе. Каждый камень тут дышит потерянным временем. Вдох – вековая серость обтёсанных валунов с Ближних гор, выдох – бурый лишайник, единственный башенный сторож за сотни лет.
Многие страны, судя по рассказам Кипрея, по кусочкам восстанавливают старый мир. По крайней мере, стремятся к этому. Но только не Остана. В столице ещё ничего: снова осваивают электричество и заказывают у веленцев какие-то самоходные машины. А у нас, окраинных, свой путь: как-то выживать и бороться с бесовками. Сдерживать их натиск, беречь рубежи и не давать войти в силу. Не позволять разрушить новый мир – как они поступили со старым.
Помню, как подняла руку на уроке родной истории и спросила: «Почему из столицы не пришлют войска, чтобы они дрались с бесовками и отродьями? Они, а не мы?». Учитель, старик Гавро, разлепил сонные набрякшие веки: «Ты сомневаешься в нашей способности постоять за себя и других, Рури? Кажется, кого-то давно не запирали в кладовке».
Ветер колышет волосы и подталкивает в спину, напоминая, зачем я здесь. Пора прыгать. Глубоко вдыхаю, заношу ногу над пустотой и лечу. Но не вниз, а назад. Кто-то тянет меня за край накидки. Я вскрикиваю, больно приложившись копчиком о площадку башни, и оборачиваюсь. Кто посмел? Глаза упираются в круглощёкое и конопатое лицо моего жениха.
– Кипрей!
– П-прости! – Он тянет руки, чтобы помочь мне подняться, но я самостоятельно вскакиваю на ноги. – Не хотел, чтобы ты упала. Просто силу не рассчитал.
– Что ты тут делаешь? – я строго гляжу на него.
Веснушки Кипрея медленно растворяются в багрянце. Уж что-что, а мило краснеть он умеет: в такие моменты на его лице проступают детские черты. Вот он, мой малыш Кип, во всей красе. Этого достаточно, чтобы я перестала метать молнии из глаз.
Я не то чтобы без ума от жениха. Просто в нём сочетаются лучшие, на мой взгляд, мужские черты: скромность и внушаемость. К тому же, Кипрей – мой друг. Я знаю, что смогу жить с ним, не ломая себя.
Правда, вначале придётся сломать ноги.
Перевожу взгляд на руки Кипрея, всё ещё протянутые ко мне. У него короткие пухлые пальцы, густо заросшие рыжими волосками, но не это заставляет меня скривиться. Их десять. Пальцев по-прежнему десять.
– Так-так, – мой тон не обещает ничего хорошего. – Если бы знала, что струсишь, сама бы отхватила пару твоих пальчиков-корявчиков.
– Я не струсил. – Румянец разгорается с новой силой. – Просто утром ко мне зашёл Таран, и…
Будь я чайником, из носика сейчас повалил бы пар.
Таран не отличается ни скромностью, ни внушаемостью – следовательно, совершенно мне не нравится. Девушки шепчутся, что он красив, но я вижу лишь квадратный подбородок, несуразную гриву чёрных волос и прущие во все стороны мышцы. А сверху намазано густое и жирное самолюбие.
Большинство считает, что Висе, его невесте, крупно повезло. А я, когда вижу её у пруда, всегда с одной и той же зачитанной книжкой, задумчивую и воздушную – думаю лишь об одном: Таран раздавит её. Просто раздавит. И я сейчас не про тело.
Плохо, очень плохо, что они с Кипреем дружат. Крепко, с малолетства. Такую связь трудно разорвать.
– В общем, мы не можем так поступить. – С твёрдостью, совсем ему не свойственной, произносит жених. – Не можем дезертировать. Поэтому я не отрубил палец. И поэтому не дам тебе прыгнуть.
– Кип, ты чего? – Глаза рыскают по его лицу, выискивая хоть тень сомнения. Не находят, и сердце сжимается от тревоги. – Мы же всё решили…
– Послушай! – Обычно он не перебивает и не повышает голос, но сейчас всё наперекосяк. – Бороться с бесовками – наш долг. К тому же, Таран сказал, что это не так уж опасно. Отец по секрету открыл ему, что бесовки куда слабее, чем мы думаем. А значит, их отродья вообще ничего не могут! – Он решительно взмахивает рукой. – Нас просто готовят к худшему на всякий случай. Ну, чтобы были начеку. Тебе нечего бояться. А если что, я защищу тебя.
Я резко выдыхаю и сжимаю губы. Спорить бессмысленно: Кипрея не переубедить. В его глазах и позе читаются уверенность и убеждённость в правоте. Они чужие, занесённые извне, подселенные Тараном. И тем хуже: если бы Кип делился собственными мыслями, я бы в два счёта переболтала его. Увы, сегодня внушаемость жениха сыграла против меня.
Если бы мы покалечились, нас не отправили бы «исполнять долг». Беспалый и хромоножка – не лучшие охотники на бесовок и отродий. Мы спокойно отсиделись бы в городе. А потом, зализав раны, отправились бы в столицу, или в Велению, или ещё куда. Я не говорила Кипу, что хочу уехать. Но после женитьбы, уверена, смогла бы убедить его.
Какое гадкое зрелище: видеть, как твой план рассыпается в труху.
Ох, Таран-Таран, подери тебя бесовка!
Что бы ни плёл его отец, у меня есть глаза, уши и память. Я видела, слышала и накрепко запомнила, каков он на самом деле – медовый месяц в Мёртвом лесу. Мужья возвращаются оттуда уставшими, но довольными, и поздравляют друг дружку с удачной охотой. А жёны…
Помню опустошённые лица, точно огороды в годы засухи. Помню измождённые тела, что вздрагивают от любого шороха. Помню бледные ножки Костяники – как они покачивались в прелом воздухе теплицы.
Костя говорила, что каждую ночь ей снятся отродья. Безобразные, озлобленные. Не достав её в чаще, они дотянулись до неё через сны. Довели до петли.
Я не знаю, что лучше: вздёрнуться в родном городе или кануть в лесу. Иногда жёны не возвращаются – это я тоже помню.
Тех, кто погиб в борьбе с отродьями, не забывают и чтут. Правда, без лишнего рвения. Выходной в их честь, каждый год, сразу после окончания медового месяца – такова плата за жизнь. Правда, траурный день всегда превращается в праздник. С ярмаркой, карнавалом, уличными артистами, пьянством и драками. Такой ли памяти хотели несчастные жёны?
А впрочем, я сама люблю хорошенько гульнуть на празднике. Пятак, как говорится, измазан по самый хвостик.
– Ру, – окликает Кипрей, но я не готова говорить с ним. Даже смотреть на него не готова.
Уверена, вылазка в лес пройдёт для Кипа более-менее гладко. Он не попадёт в беду и вернётся домой героем, даже если палец о палец не ударит. А вот насчёт себя я такое утверждать не могу.
Нам с малолетства внушают, что дело в природе. Мужчины более ловкие, выносливые и смелые. Прирождённые охотники и защитники. Вот почему противники у них – сами бесовки, а не их отродья. Сильному герою – сильный злодей.
А женщины годятся только для тыла. Да и то с натяжкой, как многие считают. До меня не раз долетало: «Бабы слабы и трусливы, раз мрут в лесах». Не нужно далеко ходить, чтобы услышать такие разговоры. Они повсюду. Даже в кухне моего дома, когда к отцу приходят дружки, чтобы распить бутылку-другую. Вернее, ящик-второй.
А я вот что думаю: будь у женщин –
Ну вот, опять печёт в груди.
– Рури! – снова окликает Кипрей.