Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 24)
Вот и правильно: нечего коченеть тут да с ужасом пялиться на забор – от этого ничего не изменится.
– Почему отродья не насаживаются на колья? – голос Лютишки звенит натянутой струной. – Они же должны… должны…
– Надо повесить светильник, – настаивает Осташка. – Отродья видят лазейку. Толпятся там, где темно. Свет отпугнёт их.
– Отпугнёт? – хмурится Ита. – Он же должен, наоборот, приманивать.
Змеюка закатывает глаза и дёргает плечом: мол, сейчас не до этого – главное, чтобы чудовища перестали драть глотки и колотить по забору.
– Я слазаю вместо тебя, – Ровена кивает мне и устремляется к ограде. – Калина, Зарянка, помогите с лестницей.
Отвернувшись от Осташки, я бреду вслед за Ровеной. Меня не звали, но странно покидать двор, пока не решён вопрос с моим светильником. Каждое движение отзывается колотьём в спине и рёбрах, а походка напоминает утиную: я переваливаюсь из стороны в сторону и тихо покрякиваю от боли. От недовольства собой – тоже.
Похоже, я сплоховала. Дважды. Первый, когда не очистила светильник как следует, и огонь быстро погас из-за гари и налипшего воска. Второй, когда уронила фонарь и упала следом. Я не видела Осташку внизу, но что если зрение обмануло? Может, она и правда отшатнулась от рухнувшего светильника?
На плечи мягко ложатся чьи-то руки. В лицо заглядывает Ита.
– Пойдём в дом, – говорит она. – Тебе надо согреться и выпить травяного отвара, а мне – осмотреть твою спину. У меня есть мазь, чтобы снять ломоту. Ломит же? Не отвечай, вижу и так.
– Давай подождём, пока Ровена повесит светильник.
– Она справится, – говорит Ита, и фраза продолжается в моей голове: «В отличие от тебя».
– Знаю, – в горле скребёт: надеюсь, от холода, а не подступающих слёз. – Но всё-таки подожду.
Ита кивает, и мы наблюдаем, как Ровена ловко карабкается по лестнице. Зарянка и Калина страхуют внизу. Некоторые жёны уходят в дом, другие сбиваются в маленькие группки и с надеждой глядят вверх. Мы все ждём одного: когда фонарь вернётся на место – отродья оставят нас в покое.
– Заметь, – шёпотом произносит Ита, – кого Ровена попросила помочь. Не Осташку. Зря ты доверила ей свою жизнь.
– Мой светильник погас, – поясняю я, – надо было действовать быстро.
– Вначале думай, потом делай. Мама всегда мне так говорит.
– А моя говорит: «Рури, ты опять порвала колготки» – ну или что-то вроде этого.
Ита фыркает.
Одним быстрым движением Ровена водружает светильник на крюк, но чуда не происходит. Все двенадцать фонарей снова пылают на заборе, но отродья не смолкают, не разбегаются в ужасе и не напарываются на колья. Хотя, может, кто-то и бросается на ограду, но по звукам не скажешь. Гомон стоит такой, будто у отродий какое-то празднество, и они перебрали бражки. Кажется, им всё равно: горят светильники или нет.
– Почему… почему огонь не работает? – Лютишка крутит головой, ища ответа у других жён, но его нет.
– Может, они как звери? Чуют нас? – Ита прихватывает меня за рукав.
– Тупые бараны! – вдруг выплёвывает Осташка и, развернувшись, уносится в дом.
Я хмыкаю. Не хочу проникаться к змеюке уважением, но она, очевидно, не так сильно боится отродий, как другие. Не каждая бы решилась обругать чудовищ – пусть даже так, через забор. Ну либо ей, бедняжке, не хватает мозгов, чтобы понять: мы все тут в смертельной опасности. Отродья не просто мешают нам спать, они могут полакомиться нашей плотью.
Обменявшись взглядами, мы с Итой киваем друг другу и отправляемся в дом. Она подстраивается под мой утиный шаг и немного придерживает под локоть. Обгоняя нас, Лютишка сквозь слёзы бормочет:
– Они стали сильнее. Вот почему огонь не помогает. – Обхватив голову руками, она с тихим отчаянием добавляет: – Нам нет спасения. Нет… спасения…
От её слов по телу разрастаются колючие мурашки. Если Лютишка права, это значит, что бесовки тоже окрепли и злое колдовство охватило лес. В мыслях всплывает испуганное лицо Кипа, следом холодно и решительно вспыхивают глаза Болота. Неужели парни в опасности?
В доме тепло, тихо и всё ещё пахнет кашей, но нехитрый уют не может унять тревогу. Пока Ита ищет мазь в своём мешке, я подхожу к Мальве и, поддавшись странному порыву, приобнимаю её за плечи. Она вздрагивает и оборачивается.
Зрачки почти съели серо-голубую радужку, а на щеках теперь, вместо мертвенной белизны, мухоморные шляпки румянца. Рот перекошен, грудь быстро вздымается. На коленях лежит раскрытая книга, и палец так сильно прижат к странице, что, кажется, проткнул её.
Не знаю, что происходит с Мальвой, но ясно одно: она не успокоилась.
– Прости, – выдыхаю я, не зная, что сказать, – я пошла за водой, но…
– Песня, – перебивает Мальва; её голос хрип и сух. – Тут песня.
– Да-а, – стараюсь говорить мягко, – это же сборник сказок и
Она мотает головой.
– Тут песня из моего видения. – Мальва зажмуривается, что-то мычит сквозь губы, а потом отчётливо произносит: – Кип, кровь, песня. Я это видела. Понимаешь, Рури?
Чьи-то ледяные пальцы перебирают внутри каждую косточку. Не верю, не верю, не хочу верить, что Кип в опасности. Предчувствий не существует, они – ерунда и бред, я была убеждена в этом, но…
Существуют же отродья.
Существуют же бесовки.
Существует же наш, вывернутый наизнанку, мир.
Наклонившись к книге, я всматриваюсь в строчки.
Глава 11
Под последним словом – полумесяц прорези, оставленный Мальвиным ногтем. «Бужу, бужу», – эхом звучит у меня в голове, и больше там нет ни одной мысли, пусто до гулкости. Зато грудь, по ощущениям, забита чем-то тяжёлым. Дровами, по которым скользит язычок пламени. Мне и так неспокойно, а песня ещё больше нагоняет тревогу. Сомневаюсь, что с помощью неё можно убаюкать дитя. Скорее, напугать.
– Странная колыбельная, – шепчу я Мальве.
Она молча кивает. Хочу задать ей сотню вопросов – что было в видении, при чём тут кровь, какая угроза нависла над Кипом, – но к нам подходит Ита. В одной руке у неё – прозрачная банка с желтоватой студенистой мазью, в другой – кружка.
– Пей отвар и задирай рубаху, – деловито произносит она, но, глянув на Мальву, отвлекается: – Что с тобой? Неважно выглядишь. Лихорадит?
Отдав мне отвар и банку, Ита трогает Мальвин лоб, оттягивает веки и просит открыть рот. Та повинуется. Глаза при этом смотрят на меня – так же неотрывно, как раньше в книгу.
– Температуры нет, и горло не воспалено, – объявляет Ита. – Как ты себя чувствуешь?
– Всё в порядке, – сипит Мальва. – Просто дурной сон приснился.
Ита кивает и поворачивается ко мне. Поставив кружку на пол, я приподнимаю ночнушку, и только тогда понимаю: ткань отсырела от пота. Переодеться бы, но мать не положила запасную: не думала, что дочь будет бегать в ночи по двору и падать с лестниц. Прохладные пальцы Иты осторожно ощупывают рёбра и проходятся по позвонкам. Больновато, но не настолько, чтобы стонать или хныкать.
– Рури, что случилось? – голос Мальвы звучит взволнованно: похоже, она наконец сбрасывает морок, наведённый предчувствием и песней.
– Мой светильник погас, я полезла за ним и упала с лестницы. В общем, ты пропустила самое интересное.