Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 23)

Осташка распахивает дверь, и мерзкий вопль вонзается мне в уши. Он озлоблен, дик и доносится из леса. Голоса отродий убеждают: змеюка не собирается издеваться надо мной. Сейчас не до глупых игрулек.

– Давай быстрей! – Осташка скрывается в темноте.

Знаю и без неё: время не ждёт. Надо скорее отделаться от чудовищ и вернуться к Мальве. Ох, надеюсь, какие-нибудь песенки из книги Висы немного успокоят её.

Выбежав на крыльцо, я сразу замечаю: мой фонарь действительно погас. Дело наверняка в старом воске и копоти. Побери бесовка! Ну чего мне стоило очистить стенки как следует? Скрипя зубами, я вцепляюсь в лестницу с одной стороны, и Осташка берётся с другой. Несём.

Мокрая земля чавкает и разъезжается под ногами. Холод лезет под ночную сорочку, но горячая злость помогает мне не мёрзнуть. Прислонив лестницу к забору, я карабкаюсь вверх. Сердце колотится так громко, что отдаётся в ушах – и всё-таки недостаточно, чтобы заглушить вопли отродий. Они совсем близко. Подстёгнутая страхом, я споро перебираю руками и ногами.

Внизу, со стороны леса, что-то с силой бьётся о забор. Бах! Вскрикнув, я оскальзываюсь, и правая ступня повисает в воздухе. Пальцы изо всех сил сжимаются на перекладине. Нельзя, нельзя падать, уже слишком высоко. Встав поустойчивее, я гляжу вниз: Осташка на месте. Она жестом велит мне поторапливаться, но грязь, налипшая на подошвы, сделала их скользкими – значит, спешить опасно. Сосредоточившись на своём теле, я в размеренном темпе продолжаю путь наверх. В голову лезет всякое: рогатые, клыкастые и когтистые отродья, напуганная предчувствием Мальва, Кип, – но я гоню мысли прочь. Сейчас есть только я и моё дело. Надо снять фонарь, спуститься, зажечь свечу и повесить обратно.

Понятия не имею, почему отродья не бросаются на колья под другими светильниками? Неужели должны гореть все, чтобы приманить их? Об этом нам на уроках не рассказывали.

Дрожащими пальцами я вцепляюсь в фонарь. Приказываю себе не смотреть за ограду, но не удерживаюсь и бросаю взгляд. По телу проносится дрожь.

Отродья повсюду. Кишат внизу, точно крысы в компостной яме. Фонари не дают достаточно света, лес охвачен туманом, но я различаю смутные очертания чудовищ: горбатые спины, длинные лапы, рога и космы. Отродья кружат у частокола. Мелькают среди деревьев. Завывают, рычат и гаркают. Подбираются к забору, скребут когтями и колотят по брёвнам. Сколько их? Пытаюсь сосчитать, но голова идёт кругом, и я сбиваюсь. Десять? Двадцать? Было бы проще, если бы отродья стояли на месте, но они постоянно мечутся.

Надо хватать фонарь и спускаться, но я продолжаю смотреть. Это не любопытство и не завороженный ужас. Не только они. Мне хочется понять, разобраться, получить хоть какую-то подсказку: как одолеть чудовище, если оно нападёт. Когда оно нападёт. Глаза привыкают к мраку, и я различаю больше деталей.

Одно существо, особенно крупное, лохматое, прыгает на четвереньках. Другое, поменьше, пристроившись между кольями, молотит лапами по забору. Третье, вытянутое и угловатое, всё в какой-то траве, с ветвистыми оленьими рогами, скачет по кругу и словно подначивает других.

Сердце превращается в камень, идущий ко дну, когда в толчее я замечаю кабаньи клыки и соломенные космы. Отродье, пытавшееся напасть на меня, вопит громче всех и трясётся в неистовстве.

Почему, почему же они не бросаются на острия? Отчего кружат тут, словно ждут чего-то?

Внезапно отродье с оленьими рогами застывает, вскидывает голову и глядит на меня. Я не вижу его глаз, но чую нутром: заметило. Оно меня заметило! Разинув пасть, чудовище выпускает утробный рёв. Другие глядят на него, и оно кривой клешнёй указывает на забор – прямо на меня. Оцепенев, я наблюдаю, как отродья один за другим поворачиваются к ограде и поднимают головы. Мне хочется заорать, но они опережают. Многоголосый истошный вопль бьёт по ушам. Так звучит голод, который вот-вот утолят. Остервенело. Ликующе.

Лестница подо мной вздрагивает.

– Рури! – рявкает снизу Осташка. – Чего застряла?

Оторвав взгляд от отродий, я понимаю, что всё ещё не сняла фонарь с крюка. Сдёргиваю его – и лестница снова шатается. Мне хочется крикнуть змеюке, чтобы держала крепче, но в горле словно застряла кость.

Прижав к груди светильник, я начинаю спускаться. Двигаюсь осторожно, но каждая ступень так и норовит выскользнуть из-под ног. Отродья ревут и беснуются, они совсем близко, и я стараюсь не думать, что нас разделяет преграда толщиной в одно бревно. На забор обрушиваются удары. Сильнее и злее, чем первый. Чудовища знают, где я, и пытаются добраться до меня. До всех нас. Лестницу встряхивает – раз, другой, – и она начинает ползти в сторону. О нет, только не это! Пытаюсь найти баланс, хватаюсь за перекладины обеими руками и нечаянно выпускаю фонарь. Он летит вниз. Я провожаю его взглядом, и внутри всё переворачивается.

Осташки нет.

Лестница плывёт влево.

– Держи! – ору я змеюке, хоть и не вижу её. – Осташка, держи!

Ноги скользят, руки деревенеют. В позвоночник словно вонзаются раскалённые штыри. Кажется, я забываю вдыхать – только выталкиваю, выталкиваю, выталкиваю воздух наружу. С хрипом, с паром.

Лестница ускоряется, уезжает вбок, и тело больше не чувствует опоры.

Я ухаю в пустоту.

Перед глазами всё вертится, изо рта рвётся крик. Руки отцепляются от перекладин и хватаются за воздух. Волосы хлещут по лицу, в ушах свистит ветер. В голове вспыхивает: «Я падаю с лестницы? Нет, я прыгаю с башни!» Болот, свадьба, отродья – мне всё привиделось. И Виса не погибла, и Услада не распорола щёку, и у Мальвы не было никаких страшных предчувствий. Я просто сиганула с башни, чтобы не идти на Медовый месяц. И не пойду, не пойду! Как же хорошо! Надо сгруппироваться и…

Спину разрывает боль. Из лёгких вышибает воздух. Что-то подо мной трещит, ползёт и осыпается. В глазах темно, во рту солоно, а руки отчаянно ищут, за что зацепиться. Проходит пара секунд, и мозг шлёт сигнал: мы больше не падаем. Пальцы ощупывают шершавую неровную поверхность, затем натыкаются на что-то мягкое и влажное. Зрение возвращается, и я понимаю, что лежу на крыше отхожего места. Повезло, что черепица покрыта толстым слоем мха. Впрочем, кажется, я всё равно сломала несколько плиток.

Приподнявшись, я морщусь от боли и смотрю вниз. Лестница валяется в грязи, а рядом, с моим фонарём в руках, стоит Осташка. К ней уже бегут, кутаясь кто в куртки, кто в одеяла, остальные жёны. Впереди Зарянка и Ровена.

– Скорее! – надрывно кричит змеюка. – Надо зажечь и повесить светильник!

Ровена тотчас хватает фонарь, а Зарянка окликает меня:

– Рури, ты цела?

– Вроде. – Спина и рёбра ноют, но не думаю, что кости сломаны.

– Взяли! – командует Зарянка, и они с Тишой приставляют лестницу к сараю.

Смогу ли я встать и преодолеть несколько ступеней? Кажется, что нет, но куда деваться? На карачках отползаю к краю крыши и медленно, очень медленно перелезаю на лестницу. Ощущение такое, будто позвонки и рёбра разламываются при каждом движении и острыми осколками впиваются в мышцы.

Кое-как спустившись, я сразу попадаю в тонкие, но цепкие руки Иты. Она ощупывает меня и задаёт с десяток вопросов о самочувствии. Отвечаю: «Да, нет, не знаю», – а сама не свожу глаз с Осташки. Перехватив мой взгляд, она задирает подбородок и говорит:

– Знала бы, что ты такая трусиха, позвала бы других на подмогу.

– Трусиха? – цежу я. – Где ты была, когда лестница начала падать? Ты должна была держать меня!

– Я и держала. До последнего, – в голосе звучит оскорблённое достоинство. – Ты слишком сильно тряслась от страха и расшатывала лестницу, а она и так еле стояла в грязи.

– Не ври. – Сжав кулаки, я делаю шаг вперёд. – Ты отпустила лестницу и ушла.

– Ничего подобного. – Осташка сверкает глазами. – Я была тут. Просто пришлось отпрыгнуть в сторону, когда ты уронила светильник. Иначе он пробил бы мне голову!

– И на сколько ты отпрыгнула, на десять метров? Я смотрела вниз – тебя там не было!

– Совсем сбрендила?

– Девочки, – доносится сбоку.

– Признайся, что бросила лестницу!

– Не бросала!

– Девочки! – между нами, держа горящий светильник, возникает Ровена. – У вас обеих, что ли, крыши поехали? Нашли время собачиться! Не слышите? – она указывает на забор.

Фонарь снизу вверх озаряет её лицо, превращая в мрачную маску из тени и света. Глаза огромны и черны. Рука, выставленная в сторону ограды, подрагивает от напряжения. Страх и решительность, исходящие от Ровены, возвращают меня в реальность.

Отродья беснуются: колотят по брёвнам, скребутся и вопят. Каждый крик, каждый удар отбирают силы и взращивают беспомощность. Что мы, безоружные и никудышные, можем против них? По ту сторону забора – порождения тьмы, зла, бесовкиного колдовства, а по эту – обыкновенные девчонки. Ни наши фонари, ни наш забор с кольями не способны остановить чудовищ. Ещё утром ограда выглядела такой надёжной и крепкой, но сейчас кажется, что отродья могут проделать в ней брешь. Пробиться, процарапаться.

Хочу запустить руку в карман, нащупать нож, но вспоминаю: он остался в штанах. Надо переложить в куртку и хранить её не на вешалке в прихожей, а возле кровати.

Леля начинает хныкать, к ней присоединяется Важена, а следом раздаются торопливые шаги: Тиша, зажав уши руками, убегает в дом. Проводив её взглядом, я запоздало понимаю, что среди жён нет Мальвы. Услада тоже не вышла во двор.