Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 22)

Сложив в топке шалаш из щепы, я подсовываю кору, а сверху пристраиваю «палашики». Тут можно и поджигать, но у меня своя манера: предпочитаю сразу добавить одно увесистое брёвнышко.

Чиркаю спичкой, и серный запах щекочет нос. Подношу огонёк к коре – она жадно вспыхивает, сворачиваясь и чернея по краям. Пламя бежит по щепкам, уминает за обе щеки и перекидывается на ветки. Из топки летит сладкий хруст, и этот звук ласкает уши не хуже мурлыканья кота. Сухой и живой, он обещает тепло.

Огонь разгорается. Жар бьёт в лицо, но я не отстраняюсь. Мне нравится, когда щёки пылают, а спина ещё холодная. Пламя танцует, играет оттенками, и я подкладываю ещё одно полено. Оно пришепётывает, выпуская влагу, и я вдыхаю дымок – терпкий и смолистый.

– Красиво, – говорит Ита. – Пойдём, Лютишка, растопим большую печь. Тут Рури помощь не нужна.

– Угу, – у «служанки» кислая мина, но она не перечит.

Оставшись одна, не считая Услады, я даю огню добавку – уже покрупнее. Нужно поддерживать высокое пламя, чтобы дымоход прогрелся как следует. Дрова проседают, и вверх летят искры. Через пару минут печь начинает гудеть – глухо и басовито. Вот и тяга разыгралась. Я подкладываю дрова и прикрываю дверцу.

Тепло расползается по спальне. Сначала робко, но совсем скоро оно набирает уверенности. Я встаю, отряхиваю колени, а заодно вытираю пальцы о штаны. В груди, как в топке, теплится приятное чувство. Я знаю, что в разведении огня мне нет равных. Теперь главное не забыть закрыть заслонку, когда пламя спадёт.

Через час, посидев с жёнами в общей комнате, я проверяю печку в спальне. Угореть – последнее, что нам нужно. Огонь ещё пирует, я даю ему полчаса, и перекрываю дымоход, чтобы тепло не улетело прочь. Не знаю, как с большой печью управляются Ита и Лютишка, но, думаю, у них всё получается. На кухне и в общей комнате тепло. Выждав немного, Ита тоже закрывает заслонку.

Я оглядываю жён: все клюют носами, но спать не идут. Словно ждут команды или боятся быть первыми. Сладко потянувшись, я прихватываю Мальву за плечо и спрашиваю:

– Не пойти ли нам баиньки?

Она радостно кивает, а я вдруг вижу, как спустя годы прихожу в их с Кипом дом. На полу возится рыжеволосая малышня. Завидев меня, они картаво кричат: «Тётя Лули, тётя Лули!», – и лезут в карманы. Там всегда припасены сласти. Мальва ласково ругается на детей, и они, разобрав угощения, разбегаются кто куда. Я усаживаюсь на кухне, Кип разливает бражку, и из моего рта сыплются жалобы на неудачный брак, Подленец, Остану. Мальва и Кип слушают, терпеливо кивают и украдкой переглядываются.

Тьфу! Ну что за ерунда лезет в голову?

Переодевшись в ночные рубашки, мы с Мальвой укладываемся. Я гляжу на Усладу: холмик мерно вздымается. Значит, спит. Вот и правильно: сон лечит. Так всегда говорит матушка. Уж в чём в чём, а в этом она права.

От окна поддувает, но спальня хорошо протоплена, так что дыхание ночи почти не тревожит меня. Надеюсь, жара хватит до рассвета.

Словно выловив из воздуха мои недавние мысли, Мальва шепчет из тьмы:

– Я сегодня сказала, что мне всегда нравился Кип. Соврала немножко. Он мне не просто нравился. Я знала, что стану его женой. У меня было предчувствие. Поэтому я так разозлилась и поругалась с тобой у ратуши. Даже не из-за Кипа, а из-за того, что верю своим видениям. Смешно, правда?

По голосу слышу: смеяться ей совсем не хочется.

– А как это всё… ну, происходит? – я подпираю голову кулаком. – Во снах?

– Нет. Мне только кажется, что я сплю, а на самом деле в такие моменты душа покидает тело и летит сквозь время. Может заглянуть куда угодно. Только я не умею управлять полётом. И не хочу учиться. Слишком страшно.

– Думаю, это всё-таки сны, – не стоит поощрять Мальвины заблуждения. – Души не существует. Это образ из книжек.

– А как же тогда появились бесовки? Они потеряли свои души.

По стене плывёт отсвет. В спальню, защищая ладонью огонёк свечи, входит Ита, а за ней ещё несколько девушек. Мальва смолкает. Тем лучше.

Вскоре все жёны собираются вместе, и спальню наполняют шорохи: снимается одежда, скользят по волосам гребни, срываются с губ шепотки и, наконец, задуваются свечи. Поворочавшись в постели, я подкладываю ладони под щёку, вздыхаю и погружаюсь в сон. Из тьмы выступают огни: двенадцать светильников на кольях. Только я вижу их не со стороны двора, а снаружи, из леса. Как я здесь оказалась? Дыхание перехватывает, сердце рвётся к забору, и ноги подчиняются ему. Я бегу. Корни выгибаются на пути, еловые лапы хлещут по лицу. Сверху натужно и жутко ухает филин. Лес пытается остановить меня, тянет назад, но я не подчиняюсь. Забор не приближается, совсем не приближается, и тут вдруг возникает на расстоянии вытянутой руки. Лёгкие горят, со лба катится пот, и я позволяю себе замедлиться. Взгляд устремляется к светильникам – и тело пригвождает к земле. Изо рта рвётся вой, колени подгибаются, и я падаю на землю. Вместо фонарей на колья насажены головы. Одиннадцать женских голов. Не хватает только моей. Их глаза и рты распахнуты – из них бьёт, затапливая всё, алый свет.

– Нет. Нет, нет. Нет, – слышу из мрака.

Это не мой голос.

Слово капает, точно вода из подтекающего крана. Навязчиво, зовуще. Встань, заткни! Открыв глаза, я глубоко вдыхаю подстывший воздух, утираю пододеяльником влажное лицо и снова улавливаю:

– Нет. Нет, нет. Нет.

Звук доносится с соседней кровати.

Мальва сидит, обхватив колени, и шевелит губами. Свет растущей луны, падая из окна, покрывает её лицо белой пудрой, а пушистые волосы – сединой. Приподнявшись, я шёпотом окликаю:

– Эй, Мальва.

Она устремляет на меня взгляд – такой потрясённый и невидящий, что моё нутро окатывает ледяной волной.

– Кип, – падает с дрожащих губ. – Я видела Кипа.

– Тебе приснилось что-то? Дурное? Про Кипа? – я туго соображаю: сама только-только вынырнула из кошмара. – Не волнуйся. Он в мужском доме, с другими парнями, с ним… – я не могу знать, но должна сказать это: – всё хорошо.

Мальва качается из стороны в сторону, словно умалишённая, и явно не слушает меня. Её взгляд наливается тьмой, и я чувствую, как она ускользает обратно в свой кошмар. За окном, добавляя тревоги и страха, на разные лады завывает ветер. Как бы Мальва, и правда, не потеряла разум от расстройства и веры в свои предчувствия.

«Нет» она больше не произносит. Теперь изо рта вырываются тихие, надсадные хрипы. Отродье побери, как же ей помочь?

– Сейчас, – отдёрнув одеяло, я наклоняюсь и ищу на полу носки, – схожу на кухню, принесу воды, – пальцы натыкаются на что-то твёрдое и, подстёгнутые недоумением хозяйки, тянут предмет на себя.

А, всего лишь Висина книжка. Похоже, она выпала из мешка, когда я сунула его под кровать. Да где же носки?! Стоит разозлиться, как под свободную руку подворачивается шерстяной комок. Я хочу положить книгу обратно на пол, но бросаю взгляд на Мальву и передумываю.

– На-ка, – сую ей «Сказки и песни», в надежде хоть немного отвлечь от «предчувствия». – Найди там какую-нибудь колыбельную, чтобы успокоиться. Скоро вернусь.

Натянув носки, я крадусь к выходу. Не хочу перебудить всех жён и поставить Мальву в неловкое положение. Ей и так досталось от Осташки за дурное предсказание. Хорошо, что змеюка не цепляется к нашей «провидице» и не подстрекает других. Вроде.

Стоит вспомнить Осташку – вот и она. Выскочив за дверь, я врезаюсь в змеюку и чуть не сшибаю её с ног. Прямо как в тот день, когда Кип разорвал помолвку и я бродила одна по окраине. С губ срывается ругательство, а Осташка рявкает в ответ:

– Куда прёшь! Совсем чокнутая!

– Извини, не заметила, – мне сейчас не до скандалов.

Хочу обойти змеюку, но она увивается вокруг и продолжает напускаться:

– Чокнутая и косорукая! Ты хоть знаешь, что сделала?

– Ну задела тебя немножко, чего орать, как…

– Я не про это! – лицо у неё перекошено от злобы. – Твой светильник погас! Единственный из всех. Он не горит, и под ним уже столпились отродья! Глухая, что ли? Не слышишь, как воют?

Она права. Звук, который я спросонья приняла за ветер, совсем не похож на него. За окном стонут и улюлюкают. Не звери, не люди. Твари, способные оторвать наши головы, одну за другой, и насадить на колья вместо фонарей.

Глава 10

Вой лезет под кожу, просачивается в кровь и превращает её в лёд. Тошнота подкатывает к горлу. Вернуться бы в спальню, залезть под одеяло, накрыть голову подушкой – да нельзя.

Не знаю, могут ли отродья перелезть через забор, если встанут друг на дружку, – но именно такая картина возникает сейчас в голове. Если они способны на это, нам конец.

Натянув ботинки и стёганку, я бросаю Осташке:

– Разбуди остальных. А ещё, – добавляю на бегу, – попроси кого-нибудь выйти, подержать мне лестницу.

– Паника – именно то, что нам сейчас нужно, – змеюка увивается следом.

Поймав мой недоумённый взгляд, она закатывает глаза.

– Хочешь, чтобы жёны тоже подняли вой? Не надо никого будить и пугать. Вдвоём справимся.

В голову закрадывается сомнение: уж не обманывает ли? Может, мой светильник по-прежнему горит, а Осташка просто хочет поиздеваться? Выпихнуть меня за дверь, в стылую ночь, и запереть засов? В учебке она делала так с неугодными: под каким-нибудь предлогом заставляла выйти наружу, а иногда просто выталкивала, и закрывала входную дверь на щеколду. Девочкам потом вменяли прогул и назначали трудовую повинность: копаться в огородах, помогать швеям или разбирать бардак в библиотеке. Ни одна из жертв Осташки, к слову, не вышла замуж в этом году. Вернее, одна должна была. Виса. Впрочем, насколько помню, змеюка не так часто изводила её: всего раз или два.