Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 21)

Такое решение всех устраивает, и я ловлю себя на мысли, что у нас, пожалуй, не группа Р, а группа З. Ничего не имею против. Пусть Зарянка командует, раз есть голова на плечах. А я могу быть той, кто вовремя подшутит над соперницами.

В душ мы тоже идём по трое: Важена, чувствуя себя птицей из чужой стаи, отворачивается к стенке, Тиша стеснительно забивается в угол, а мне достаётся середина и доступ сразу к двум кадушкам. Сверху подвешен бак с лейкой, именно его надо наполнять водой, а потом поворачивать рычажок – тогда струи польются сверху, как в настоящем душе. Однако сегодня мы, уставшие после похода и ещё не привыкшие к дому, моемся по упрощённой схеме: поливаем себя из черпаков.

Закончив с душем, большинство жён стягивается к сундукам: со скрипом распахиваются крышки, звучат редкие возгласы, достаются пяльцы, обрезки тканей, нити, клубки шерсти и другой скарб для рукоделия. Изо рта у меня вылетает угрюмый смешок, когда оказывается, что даже иглы у нас чуть затуплённые и едва пролезают через ткань. А спиц и вовсе нет, только крючки.

Осташка, Ровена, Калина и Леля устраиваются в креслах у окна. Змеюка разворачивает белоснежное полотно и начинает вышивать гладью. Стежки у неё мелкие и ровные, словно нарисованные. На лице – одухотворение и покой. Показуха. Однако мастерства вышивальщицы у Осташки не отнять.

Чтобы занять руки и не привлекать внимания, я беру шерсть, крючок и устраиваюсь за столом. Вязать не собираюсь – просто катаю клубок туда-сюда, пока описываю отродье Мальве и Зарянке. Вторая вовсе не видела чудовище, а первая, хоть и выбежала за ворота, глянула на него лишь мельком. Обе слушают увлечённо, но по-разному: Зарянка храбрится и задаёт уточняющие вопросы, а Мальва молчит, не мигает и тяжело дышит. Вскоре к нам подсаживаются Ита и Тиша. Только Услада остаётся в постели.

Поглощённая собственным рассказом, я не сразу замечаю, что Мальва вышивает ворот серой рубахи тёмно-розовыми нитками. Сорочка явно мужская, а узор – полевой кипрей. Значит, она мастерит подарок для Кипа.

Я бы ему, конечно, такого не сделала. Даже не подумала бы.

В груди отчего-то неприятно печёт и хочется толкнуть Мальву под локоть, чтобы испортила вышивку. Отловив гадкое желание, я давлю его точно клопа и заставляю себя сказать:

– Славно выходит. Кипу понравится.

– Спасибо, – роняет Мальва, не отвлекаясь от работы. – Знаешь, что Кипрей рассказал мне вчера?

Хмурюсь.

– Откуда ж мне знать.

– Рассказал, что это ты посоветовала ему выбрать меня, – шепчет Мальва, не поднимая глаз. – А мне он всегда нравился. И нрав спокойный, и волосы как рожь на закате, и веснушки… – она заминается и чуть краснеет, – вылитая корица на булочке. Как думаешь, Рури, я смогу заслужить его любовь?

– Знаешь, что, Мальва? – внутри словно вода закипает. – Это ему надо заслуживать твою любовь, а не наоборот. Ты добрая, смелая и красивая. Не возражай, – отрезаю я, заметив, что Мальва собирается что-то сказать. – А вообще, думаю, вы отличная пара, и он уже от тебя без ума. Уж поверь, я-то его знаю. Такими глазами на тебя смотрел… – я выдерживаю паузу и прыскаю, – как на кусок вишнёвого пирога! А Кип его любит больше всего на свете.

– Булочка с корицей втрескалась в вишнёвник, – хмыкает Зарянка.

Мальва зарумянивается пуще прежнего, и на её губах мелькает счастливая, хоть и робкая улыбка.

Всё-таки чудной у неё характер: то от отродья меня спасает, то лепечет про «заслужить любовь». Да и не стоит забывать о предчувствиях.

Чуйка подсказывает мне, что Мальва ещё удивит всех нас.

Из-под ресниц я поглядываю на остальных. Зарянка вяжет, ничуть не беспокоясь о кривых краях и пропущенных петлях. Тиша делает вид, что читает книгу рецептов. А вот Ита читает по-настоящему. В её руках маленькая книжица в кожаном переплёте – похоже, какой-то самодельный учебник по медицине. Ну, если судить по сосредоточенному Итиному лицу и беззвучно шевелящимся губам. Значит, не я одна захватила с собой книжку. В женском доме скудный выбор литературы: только про домоводство, воспитание детей, сад и огород, а ещё книги рецептов. На кой они нам, если в каждом первом встретишь: «порежьте морковь» или «почистите свёклу». Чем же нам резать и чистить? Собственными ногтями?

За столом становится сумрачно. Жёны достают, расставляют и зажигают свечи, а я подхожу к окну. Стекло напоминает мутную водицу – с грязными разводами и застывшими внутри пузырьками. Когда смотрю через него, мир кажется иным. Более сумрачным и по-недоброму волшебным. Над забором теплится приглушённый рыжий свет, а трава во дворе кажется синей, почти фиолетовой. От окна тянет вечерней прохладой, предстоящим дождём и крадущейся простудой. Я отхожу, поводя плечами.

– Ночка нас ждёт не летняя, – говорит Зарянка. – Надо бы затопить.

– Этим займётся третья тройка, – тотчас командует Осташка.

Никто не спорит: если готовила первая, а за душ отвечала вторая, следовательно, тепло в руках третьей. Работёнка по дому снова обходит меня стороной, сейчас отдуваться Усладе, Ите и Лютишке. Надеюсь, сегодня мы остановимся на печках, и никому не взбредёт на ум, что нужно срочно перебрать всю крупу в кладовке.

Ита прячет книжицу во внутренний карман стёганой кофты, встаёт из-за стола и зовёт Лютишку:

– Пойдём за дровами.

Такая услужливая с Осташкой, сейчас Лютишка не спешит покидать насиженное место. Им с Важеной не досталось кресел рядом с их предводительницей, поэтому они принесли с кухни табуреты и расположились за спинами Калины и Ровены. Мне немного жаль, что та не рассорилась с Осташкой, но впереди ещё двадцать девять дней.

– А где третья? – озирается Лютишка. – Как её? Услада?

– Ей нужен отдых. Мы вдвоём справимся.

– Она щёку порезала, а не руку, – упирается Лютишка. – Может таскать дрова.

– На лице множество чувствительных нервных окончаний, – холодно произносит Ита. – Услада сейчас чувствует сильную боль. Ей даже пришлось отказаться от еды.

– А мне-то какое дело.

Змеюка, похоже, собрала вокруг себя сплошь жаб да гадюк. Шагнув к Лютишке, я ввинчиваю раскалённый взгляд ей в лоб и цежу:

– Будь человеком, если хочешь, чтобы и к тебе относились по-человечески. На месте Услады могла оказаться любая. Ты тоже. И ещё можешь, месяц только начался.

– Рури, ты что, угрожаешь Лютишке? – Осташка изображает, что задыхается от возмущения. – Что значит «ещё можешь»? Надеюсь, не ты толкнула бедняжку Усладу на колья? Я вот не видела, как она напоролась.

– Тебе от окна надуло? Несёшь бред, как при температуре, – огрызаюсь я.

Не думаю, что хоть кто-то воспринимает слова змеюки всерьёз, но каждый такой выпад – капля, падающая на камень. Рано или поздно вода стачивает даже гранит.

– Лютишка, – к «служанке» оборачивается Ровена, – тебе, и правда, надо заняться печью.

– Может, поменяемся тройками? – голос у Лютишки становится жалобным. – Я могу быть с Важеной и Лелей, а остальные пусть сами распределяются.

– Нет, – вдруг возражает Леля. – Если будем меняться, запутаемся, кто и сколько работал.

Наверное, она чувствует, что не сможет помыкать «служанками», как Осташка. День-другой совместных дежурств, и Леля запросто пополнит их список. Отойдёт для змеюки на второй план.

А может, Осташка просто велела ей приглядывать за Зарянкой и Мальвой. В каждой тройке – по шпионке. Удобно.

– Пусть Рури сегодня подменит Усладу, – змеюка обнажает жемчужные зубки. – Вы же подруги. Когда она выздоровеет, отплатит тем же.

Ну и как мне теперь поступить? Я не прочь подсобить Усладе, но подчиняться Осташке совсем не хочу. Вижу, что она делает: лепит из меня новую «служанку», только не свою, а общую. Если сегодня потружусь за кого-то, от меня будут ждать этого и в следующий раз.

– Можно подменять по очереди, – Мальва опускает мягкую ладонь мне на плечо, – если Услада не выздоровеет.

– Хорошее правило, – подхватывает Зарянка. – Если одна из нас заболеет, – она обводит взглядом всех жён, – пусть её обязанности берут на себя подруги.

– Молодец, Мальва! – громко заявляю я. – Спасибо за дельное предложение. Так и поступим.

Теперь, надеюсь, никто не вспомнит, что первой про замену заговорила Осташка. Насвистывая, я вслед за Итой отправляюсь к дровнице. Следом плетётся Лютишка. Можно сказать, что мне повезло: топить печь – единственное, что я люблю делать по хозяйству.

За дверью сумрак и морось. Нагрузившись дровами, мы быстрым шагом возвращаемся в дом.

Большая кухонная печь работает за двоих: её задняя стенка выходит в общую комнату. А вот в спальне – своя небольшая печурка. Сегодня её ещё не топили, так что надо начинать с малышки.

В спальне темно и зябко: ни свет, ни тепло из общей комнаты сюда не дотягиваются. Прохлада хватает за пальцы, дышит на кончик носа и касается губ. Я различаю равнину пустых кроватей с единственным холмом недалеко от окна: Услада лежит, закутавшись с головой. Меня колет совесть: надо было раньше подумать об обогреве. Ита, должно быть, чувствует то же самое и тихо окликает:

– Услада, ты как?

Вопрос повисает в воздухе. Наблюдая, как мелкие капли беззвучно бьются о стекло, я шёпотом предполагаю:

– Спит.

Надеюсь, это действительно так.

Я открываю заслонку и, усевшись у печки, принимаюсь за дрова. Отколупываю кору с поленьев, откладываю в сторону крупные, кроме одного, и подтягиваю поближе ветки толщиной с пару пальцев. Они лягут первыми, на обдирку и щепу, чтобы воздух свободно ходил между ними. В голове звучит наущенье отца: «Вначале шалашик, потом палашик». Он говорил так, показывая мне, малявке, как растапливать печь. Однажды я спросила, что такое «палашик», и отец, помявшись, ответил: «Это такое оружие с длинным прямым клинком, но в присказке речь о тонких полешках».