Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 20)
– Держите. Да покрепче!
«Слуги» хватаются за боковины лестницы. Подоткнув подол, Осташка лезет вверх, снимает светильник с кола и задерживает взгляд на лесе. По её лицу ничего не прочесть, и Ровена не выдерживает:
– Что видно? – она заметно волнуется: ей лезть следующей.
– Тишь да гладь, – Осташка, прижав светильник к животу, начинает спускаться. – Рурин дружок убежал, не дождавшись от неё взаимности.
Несколько жён сдавленно хихикают, и я тоже подбрасываю в этот слабый костёр сухой смешок. То, что можно обсмеять, не такое уж страшное.
– Только мужу потом не рассказывай, что у тебя тут поклонник завёлся, —Зарянка хмыкает. – А то ревновать будет.
– Так, наоборот, хорошо, – усмехается Ровена. – Ревность – что топливо для страсти. Сестра вечно мужа изводит, строит глазки другим парням, а по ночам стоны на весь дом.
– Твоя сестра с мужем живут не отдельно? – удивляется Ита.
– Удобно устроились, – Ровена презрительно кривит рот. – Мать их кормит, обстирывает…
Я смотрю на Осташку и не без удовольствия отмечаю, как сужаются её глаза. Мало того, что не удалось поддеть меня, так ещё и внимание потеряла. Сейчас, небось, думает: не сделать ли вид, что оступилась, чтобы все взгляды снова обратились к ней?
Змеюка выбирает другой путь.
– Совсем вы, жёны, разболтались. – Спрыгнув на землю, она воздевает светильник. – Забыли, зачем мы тут? Давайте посерьёзнее!
Осадив нас, Осташка опускается на колени, макает ветошь в ведро и принимается истово тереть свой светильник. Ровена, стараясь не выдать волнения, повторяет все действия за змеюкой: лезет наверх, снимает фонарь, спускается и чистит. Следом то же самое проделывает Калина. После Леля. Дальше Важна. Очередь движется.
Я наблюдаю за девушками, когда те достигают вершины забора: одни тревожно и внимательно всматриваются в лес, другие бросают на него мимолётные взгляды, а третьи смотрят лишь на светильники в своих руках. Как поступлю я? Не знаю.
Количество фонарей на земле неуклонно растёт: когда их становится одиннадцать, волнение скручивает желудок. Пора. Я подхожу к лестнице, украдкой вытирая ладони о штаны. Если смотреть снизу, от первой ступени, лестница кажется слишком высокой и неустойчивой, но Мальва и Зарянка придерживают её для меня.
Лезу, ступень за ступенью, не глядя вниз – и вот забор кончается. Взгляд вырывается на волю и летит над деревьями. Солнце бликует на листьях, сочится сквозь хвою, и его свет впервые в жизни кажется мне недобрым. Он дурманит, хитрит и отвлекает. Я смотрю в лес и откуда-то знаю, что отродье по-прежнему там, и оно не одно.
Глава 9
Прижимая к себе светильник, я спускаюсь и благодарю Зарянку с Мальвой за помощь. Мышцы гудят от напряжения, будто забыли про башню и мою любовь к высоте. Может, дело в привычке: там мне знакомы все выступы и вмятины, а тут всё другое. Да и вид играет роль. С башни я смотрела на Подленец, возвышаясь над его обыденностью. А здесь гляжу в бескрайний лес, чувствуя свою заурядность и слабость.
– Да разве сложно лестницу подержать? – отзывается Зарянка на моё «спасибо». – Трудности начнутся, когда наполнится выгребная яма, – она ухмыляется, указывая назад: её спина почти прижимается к сараю с отхожим местом.
– Будем посыпать золой и повесим венчики сушеных цветов, чтобы не было запаха, – говорит Мальва.
– Где ты тут цветы возьмёшь? – Зарянка обводит двор рукой. – Три ромашки растут, и те чахлые.
– Ну выйдем за ворота на минутку…
– Даже не думай, – обрубаю я.
– Несите лестницу! – командует Осташка.
Важена и Лютишка, точно две верные псицы, устремляются в мою сторону, и наше дело встаёт на второй круг. Змеюка, неся огонь в фонаре, лезет вверх по ступеням. Повесив светильник, она снова всматривается вдаль, но на этот раз бормочет что-то себе под нос. А может, мне так только кажется.
Одиннадцать жён подвешивают фонари, и лестница опять оказывается у отхожего места. Напряжение уже покинуло мои мышцы – на смену пришла ватность. Внизу переговариваются Мальва и Зарянка: обсуждают Усладу – её упорный, сильный характер. Обе предлагали раненой помощь со светильником, но она отказалась: сама поднялась, спустилась и поднялась вновь. Было видно, что она измоталась: закончив с фонарём, Услада сразу ушла в дом и, думаю, прилегла. Когда она проходила мимо златокудрой красотки Лели, та наигранно отшатнулась и поморщилась. Надеюсь, Услада не заметила этого.
Голоса Мальвы и Зарянки отдаляются, в ушах свистит ветер, а бок греет свеча за стеклом. Я почти наверху. Мой фонарь не отмыт до блеска: когда я подошла к ведру, вода в нём совсем зачернела от сажи, а набирать новую было лень. Свет всё равно пробивается сквозь стенки – думаю, этого достаточно, чтобы приманить отродье. А завтра, с новыми силами, я вычищу светильник на совесть.
Подвешиваю фонарь и гляжу на другие. Солнце снова скрылось за тучами, небо потемнело, и на его фоне огни мерцают расплавленным золотом. Ночью они станут ещё ярче, но под утро свечи истают, и наше оружие перестанет действовать.
Ничего, с рассветом отродья слабеют. Так говорят.
– Кто сегодня готовит? – вопрошает Осташка, когда мы с Зарянкой осторожно опускаем лестницу на землю. – Надо установить очередность.
– Она уже есть, – отзываюсь я с затаённой улыбкой. – Не будем нарушать сложившийся порядок.
Змеюкина грудь вздымается, губы сжимаются в нить, но возразить ей нечего.
Если дежурить на кухне по трое, очередь доберётся до меня лишь на четвёртый день – и это замечательно. Поесть я люблю, а готовить не очень. Тем более, на такую ораву.
Болот ещё не знает, как ему повезло с жёнушкой. Ха.
Может, нам поселиться у моих родителей – по примеру Ровениной сестрицы? Правда, тогда, боюсь, мать так закормит зятька, что на поджаром, изящном теле вырастет пузо.
Он возникает перед глазами, и я бесстыдно рассматриваю его – чего стесняться, если на самом деле мужа тут нет. Я представляю Болота растрёпанным, как после свадьбы, с упавшей подтяжкой у бедра. Взгляд скользит по острому подбородку, ощупывает плечи и грудь в вырезе рубахи, касается впалого живота и медленно опускается ниже. Почему же он всё-таки отказался провести ночь со мной, как положено мужу и жене? Причина в болезни или, возможно, в странном благородстве: мы же совсем не знаем друг друга? Я разглядываю узкие бёдра, длинные ноги и чувствую, как тело превращается в светильник – в животе приплясывает жаркий огонёк. Нос почти улавливает аромат лаванды.
– Рури, – окликает Мальва, – ты идёшь?
Я встряхиваюсь, быстро киваю и трусцой бегу к дому. Щёки рдеют от внутреннего жара. Уф, что это такое было? Я что же, только что фантазировала о Болоте? Неужели нечто подобное чувствуют девушки, вздыхая по торсу Тарана? Возможно. Сейчас я даже готова допустить, что они не набитые дуры, как я думала раньше. Просто у нас разный вкус на мужчин. Мне не нравятся бугристые мышцы, но, похоже, нравится что-то другое. Длинные ноги и заострённые подбородки, упавшие подтяжки и взлохмаченные волосы? Или конкретно Болот – с его масками, тайнами и налётом столичной штучки? Хочется высмеять внезапное влечение к мужу и погасить огонёк в животе, но отчего-то не получается.
Войдя в дом, я сразу направляюсь в спальню, достаю из мешка флягу с водой и залпом выпиваю половину. Прижимаю металлический бок к щеке, чтобы остудить кожу. Опустившись на постель, приказываю себе думать о чём угодно, только не о Болоте.
С кухни доносятся звуки лёгкой перебранки между Осташкой и Ровеной. Это помогает отвлечься. Девушки не могут договориться, кто принесёт воду, а кто разведёт огонь, и змеюка поступает по-хитрому: говорит, чтобы решение приняла Калина. Та, разумеется, встаёт на Осташкину сторону: Ровена отправится к колодцу, сама Калина принесёт дрова, а змеюка будет топить печь. Громко бряцая вёдрами и что-то бурча под нос, Ровена выбегает во двор. Будет здорово, если она отколется от группы О и присоединится к нашей.
Поздний обед проходит в молчании: все устали и перенервничали, чтобы болтать. Сегодня у нас гречка в прикуску с солёными огурцами и горсткой сухарей. В целом, совсем неплохо. После еды Ровена вновь отправляется к колодцу, а Калина приносит дрова. Кипятится вода для мытья посуды, и Леля заговаривает о душевой. Ровена недобро косится на неё:
– Я больше вёдра таскать не буду, спина болит. Тебе надо – ты и делай.
– Давайте для душевой назначим других дежурных, – предлагает Зарянка. – Ты же с нами в тройке? Со мной и Мальвой? – обращается она к Леле.
Та кивает.
Я запоздало понимаю, что мои дежурства будут проходить вовсе не с Зарянкой, Усладой или Мальвой, даже не с Итой, а с Тишой и Важеной. Первая ещё ничего, и я мысленно отношу её к своей группе, а вот со второй каши не сваришь. В прямом и переносном.
Уверена, Осташка не упустит возможности и прикажет свой «служанке» греть уши, а после докладывать, о чём мы с Тишой разговаривали. Думаю, при ней лучше держать язык за зубами: любое неосторожное слово змеюка обернёт себе на пользу. А если узнает, что я подозреваю Тарана в смерти Висы, прицепится клещом.
– Вот мы душевой и займёмся, – продолжает Зарянка. – Вскипятим несколько вёдер и разбавим холодной. Хватит, чтобы сполоснуться. А завтра с утра следующие дежурные наберут побольше воды и зальют в бак. За день он должен прогреться.