Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 19)

Как же мы все не готовы. Не готовы к тому, чтобы выживать здесь.

– Видела, как отец зашивал, – говорю я. – Несколько раз. На себе и на других стражах. – Звучит так, будто они получали ранения на службе, но виной были пьяные драки.

– Ты умеешь? – в глазах Услады читаются надежда и ужас.

– Не умею. Просто видела, как это делается, – уточняю я.

Надежда тает, а ужас растёт.

Мне совсем не хочется брать на себя ответственность, но, если не зашить, будет хуже. Рана может загноиться, это и дураку ясно. В голове обречённо звучит: «Как же мы не готовы, как не готовы».

Услада бледна и подрагивает, Мальва гладит её по спине, а я пытаюсь вспомнить, что делал отец. Он выдёргивал иглу из подушечки и прокаливал над огнём, а нитку протягивал через пальцы, смоченные спиртом. Потом усаживался на табурет, стягивал края раны у сослуживца и начинал шить – быстро, уверенно и криво, не обращая внимания на стоны и скрежет зубов.

Сценка, всплывшая в памяти, совсем не вдохновляет, но Усладе нужна помощь. Я собираюсь с духом, чтобы сказать: «Попробую, если никто другой не умеет», но меня опережают:

– Я могу.

Оборачиваюсь. Крошка-Ита, откидывая на спину каштановую косу-колосок, направляется к нам. Зарянка окидывает её недоверчивым взглядом: Ита выглядит странноватой из-за глаз навыкате, чрезмерной худобы и мелкого роста. К тому же, никто толком не знает её. Ита – вечная одиночка. Как Виса. Как я – до недавнего времени. Подойдя, Ита вытягивает руки-тростинки и говорит Усладе:

– Смотри, совсем не дрожат.

Верный ход: кажется, что такая кроха должна постоянно трястись от холода и страха. Однако Итины руки тверды, и вся она, как я замечаю сейчас, напоминает сухую, но крепкую ветку. Ита вовсе не хрупкая, а скорее жилистая.

– Ты делала это раньше? – уточняет Мальва.

– Помогала маме.

Точно. Я вспоминаю, что Итина мать работает в больнице, вместе с отцом Кипа. Мне самой ни разу не доводилось лечиться там, но я не раз навещала друга. Он валялся на койке то с температурой, то с отравлением, а то и с многочисленными ушибами – оступался на лестнице в доме и рёбрами пересчитывал ступени, по его утверждению. Отец лечил Кипрея сам. Калечил, как нетрудно догадаться, тоже.

Ита часто попадалась мне в больнице. Я видела, как она обрабатывала и штопала раны под материнским приглядом. Получалось ловко, а главное, Ита – обычно молчаливая – искусно забалтывала пациентов, отвлекая от болезненной процедуры.

Камень ответственности валится с моей души. Если бы я взялась зашивать Усладину щёку, Жох через месяц, вероятно, не узнал бы жену. А сейчас у Услады появился шанс сохранить не только здоровье, но и красоту.

– Я согласна, – выдавливает она сквозь зубы.

– У меня тут гнутая игла и обеззараженные нитки. – Ита встряхивает заплечный мешок, а затем присаживается на корточки, берёт мыло и моет руки в ведре. – В доме тоже должны быть инструменты и лекарства, но я прихватила кое-что с собой. Пойдём, – она кивает Усладе на дверь, – надо найти светлое место, сесть и быстренько всё сделать. – Голос у неё, точно тёплый чай с медком.

Мы с Мальвой и Зарянкой, обменявшись взглядами, идём следом.

В доме сумрачно. Пахнет золой, пылью и, кажется, подсохшими жертвами мышеловок. Голоса жён, скованные толстыми бревенчатыми стенами и низкими потолками, звучат гулко и угрюмо. Не верится, что тут может звучать смех.

В прихожей тесновато, на полу валяются комочки грязи с ботинок, а в углу, над ведром, висит перекошенный умывальник. Следующее помещение куда просторнее – это общая комната для еды и досуга. Посредине стоит длинный стол с лавками по обеим сторонам. Подле окон, двумя полукругами, расположены кресла. Вдоль стен выстроились сундуки: внутри, должно быть, ждут своего часа клубки шерсти, крючки для вязания, обрезки ткани, пяльцы и прочая ерунда.

За поворотом обнаруживается кухня. Там шуршат и переговариваются Леля, Калина и другие девушки: одни деловито проверяют припасы, другие лакомятся дольками сушеных яблок. Я заглядываю в шкаф с посудой и киваю самой себе: тут есть кастрюли и сковородки, тарелки и кружки, ложки и вилки с тупыми концами, но нет ни одного ножа. Мы не просто лишены маломальского оружия, нам нельзя даже порезать хлеб. Впрочем, он не входит в список припасов. Только сухари и разные крупы.

Правило об оружии всегда казалось мне странным, несправедливым и опасным, но теперь, после встречи с отродьем, я понимаю: оно ещё хуже. Оно безумное и бессердечное.

Пора узнать, что за предмет лежит у меня в мешке.

Хоть бы нож. Хоть бы нож!

Ита и Услада устраиваются в креслах у окна, Мальва и Зарянка остаются рядом, а я прохожу в общую спальню. Здесь двадцать постелей, застеленных серыми одеялами, и ряд абы как сколоченных шкафов. Некоторые девушки уже заняли койки: самые мерзлявые устроились у печки, а боязливые предпочли середину. Я выбираю место под окном, бросаю на него мешок и сажусь рядом. Кровать скрипит, тюфяк провисает. От одеяла несёт сыростью.

Я воровато оглядываюсь, но другие жёны заняты своими делами и не смотрят на меня. Вытащив рубаху, чтобы прикрыть руки, я погружаю пальцы в нутро мешка. Нащупываю гребень, пояс, шнурок – и тут металлическая прохлада касается кожи. Вот он, подарок Дубравы. Достаю, бросаю взгляд и прячу в карман. Сдерживаю улыбку.

Дубрава не подвела!

Ножик складной, совсем небольшой и помещается в ладони. На рукояти нет никаких узоров или других украшений, но так даже лучше: нож не бирюлька. Не знаю, остро ли его лезвие, но даже тупое оружие лучше чем ничего. Теперь главное случайно не выдать, что у меня появился стальной союзник.

Оставив мешок на постели, я возвращаюсь к Мальве и остальным. Услада держит в зубах пояс, сложенный вдвое, и тихо стонет. По лбу бисером рассыпан пот. Взгляд возведён к потолку, чтобы не видеть процесс штопки. Мне и самой становится дурновато, когда нить протаскивается через плоть.

Ита сосредоточена, но при этом, как я и ожидала, трещит без умолку. Рассказывает, как сама сделала предложение Полыху-заике, и ничуть этого не стыдится. У неё, говорит Ита, просто не было выбора.

– Он бы полчаса выговаривал слово «свадьба», так что я ускорила события. Так-то давно всё было решено: наши отцы дружат ещё со времён своего медового месяца.

– А матери? – спрашивает Мальва, мерно поглаживая Усладу по спине. – Тоже дружат?

– Нет. Они ненавидят друг дружку. Даже не знаю, почему.

Повисает тишина.

– Давайте свои мешки, – вдруг вырывается у меня. – Займу вам места получше. Кому какие нравятся? В серёдке, с краю? У печки уже всё.

– Я помогу, – вызывается Зарянка.

– Займи рядом с собой, – говорит мне Мальва.

– М-м, – выдавливает Услада: видимо, это знак одобрения.

– А мне поближе к пациентке, – Ита продолжает зашивать рану, – буду наблюдать за заживлением.

Беру мешки Мальвы и Услады, Зарянка несёт свой и Итин. По соседству с моей кроватью устраивается Тиша, но я прошу её выбрать другое место. Разумеется, она не возражает, но и не уходит в другой конец комнаты, просто сдвигается на три койки. Пока мы с Зарянкой занимаем постели, в спальню вплывает Осташка. За ней следуют Ровена, Калина, Леля, Важена и Лютишка. Похоже, у нас образовываются союзы. Группа Р и группа О.

Я тихо фыркаю, вспоминая госпожу Г и госпожу Д из «Практической арифметики». Надеюсь, у нас со змеюкой не дойдёт до драки. Очень надеюсь.

– Жёны! – Осташка, встав у центральной кровати, звонко хлопает в ладоши. – Пора исполнить наш долг и заняться светильниками. Рури, – в мою сторону летит короткий взгляд, – проявила неосторожность и приманила отродье. Так давайте убьём его! – Сверкают белые зубы.

Осташке отвечают слабым, но одобрительным гулом. Большинство жён, должно быть, рассчитывало на обед и отдых, но ни одна не возражает. Я тоже. Не хочется признавать, но в словах змеюки есть смысл. Если отродье всё ещё тут, недалеко от забора, надо приманить его и уничтожить.

Мы высыпаем из дома и, чтобы с чего-то начать, подсчитываем светильники. Их двенадцать, как и нас. Осташка, стремясь к верховодству, назначает каждую из жён ответственной за определённый фонарь. Первый достаётся ей, второй Ровене, третий Калине и так далее. Змеюка снова опирается на очередность, в которой мы шли по тропе, и мне отходит последний светильник – над отхожим местом. Чудесно.

– Важена, Лютишка, принесите из кладовой двенадцать свечей, спички и ветошь, – велит Осташка.

Похоже, она уже распределила девушек в своей группе на «слуг» и «господ». Пусть меня поберут бесовки, если скачусь до такого.

Важена и Лютишка, чуть ли не отвешивая змеюке поклоны, скрываются за дверью. Ожидая их, я разглядываю свой светильник. Он высоко, на уровне солнца, и лучи играют на подкопчённом стекле. Внутри видны остатки оплывшего воска.

«Слуги» Осташки возвращаются, сжимая в руках толстые сальные свечи. Не зная, куда положить, опускают их на землю – благо, сегодня не сыро.

– Начнём по порядку, – говорит Осташка. – Несите лестницу.

Всем ясно, кому отдан приказ: Важена и Лютишка снова срываются с места. Неужели не понимают, к чему всё идет? Быть им теперь девочками на побегушках – весь медовый месяц, а может и дольше.

Вскоре лестница прислоняется к частоколу – прямо под змеюкиным светильником. Подплыв к забору, она придирчиво осматривает ступени и командует: