Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 18)
Хрусть!
Волосы на теле встают дыбом, и горло сжимается в сухую тростинку. В первый раз я обернулась быстро, а сейчас отчего-то медлю. Будто знаю: теперь уж точно увижу отродье. Оно там.
Оно здесь.
Я поворачиваюсь к лесу и открываю рот в безмолвном крике.
У отродья бугристая голова, космы из соломы, кабаньи клыки и серо-бурая шкура. Оно стоит довольно далеко, за деревьями, но не прячется и позволяет рассмотреть себя. Наверное, упивается моим страхом. Его много, хватило бы и на пятерых.
Силы утекают в землю, в глазах мутнеет, но голос в голове приказывает: «Хватит. На него. Смотреть!» Развернувшись, я со всех ног бегу к воротам. Передо мной только Тиша, и она уже протискивается в проход. За спиной хрустят ветки – неумолимо, неостановимо – и в памяти всплывают промытые белоснежные рёбра. Не мои ли они?
Я у ворот, но не могу пройти: Тиша стоит в проёме.
Нет, не стоит. Дёргается, словно рыба на крючке, и скулит:
– Я застря-ала.
Замерев, я выпускаю из лёгких воздух: «Ха-а-а», и снова поворачиваюсь лицом к отродью. Оно не бежит – идёт, покачиваясь из стороны в сторону, и глухо рычит. Я падаю на колени, ставлю перед собой мешок и запускаю в него руку. Если там нет ножа – не будет и меня.
Глава 8
Пальцы нащупывают подарок Дубравы, сжимают, но застревают на обратном пути, будто хотят остаться там – в безопасной тьме мешка. О, я бы залезла туда с головой, если бы только могла.
Пока рука дёргается, запутавшись в ненужных бестолковых тряпках, взгляд следит за отродьем. Оно приближается: шаг влево, шаг вправо, а следующий вперёд. Я слышу рык, подвывание и протяжный сип – оно с жадностью тянет воздух. Чует меня. Не знаю, видит ли. Соломенные космы скрывают глаза чудовища, наружу торчат лишь загнутые вверх жёлто-коричневые клыки. Тело отродья кое-где замотано в рваные грязные тряпки, из-под которых выбиваются куски шерсти. Оно не зверь и не человек. Создание, которого не должно существовать. Я цепенею от его вида. Не моргаю, не глотаю и едва дышу. Только рука, сжимая подарок Дубравы, продолжает трепыхаться в мешке.
Отродье останавливается, наклоняет голову, направляет клыки в мою сторону и шоркает ногой, поднимая вверх старую листву и хвою. Голодный утробный вой проносится сквозь деревья и бьёт меня в грудь. Кажется, я понимаю, что это значит. Отродье признало во мне жертву. Оно готово напасть. Мне конец.
Кто-то хватает меня за шиворот и тащит по земле, а следом волочится мой мешок. Из глотки рвётся хриплый крик, свободная рука пытается вцепиться в напавшего, но тут в ухо влетает: «Рури!», – и я узнаю голос Мальвы. Значит, вырываться не надо. Наоборот. Я отталкиваюсь ногами от земли, оцарапываю висок о левую створку ворот, бьюсь коленом о правую – и оказываюсь во дворе женского дома. Валюсь на спину, хватаю ртом воздух.
Ворота тотчас захлопываются, и жёны – суматошно, дрожаще – принимаются запирать засовы. Один, второй, третий – и тут на створки обрушивается удар. Разноголосый женский крик взлетает над частоколом. Несколько девушек бегут вглубь двора, другие, сотрясаясь от страха, продолжают дёргать и поворачивать задвижки. Когда они заканчивают, повисает густая тишина. Из-за ворот не доносится ни звука. Похоже, отродье скрылось в лесу.
Надо мной склоняется Мальва. Её щёки пылают, в глазах блестят слёзы. Глядя ей в лицо, я медленно сажусь, откашливаюсь и сиплю:
– Спасибо.
Вот уж не думала, что к доброте и скромности Мальвы прилагается ещё и недюжинная храбрость. Выскочить за ворота, схватить меня и затащить внутрь – кем надо быть, чтобы поступить так?
– Как ты, Рури? – у Мальвы подрагивает подбородок.
– Жива.
Моя рука по-прежнему в мешке, но теперь вытащить её не составляет труда. Оставив внутри подарок Дубравы, я встаю, отряхиваю штаны и оглядываю двор.
Тиша, обхватив колени, сидит на крыльце дома, плачет и икает. Осташка, Ровена, Калина и Леля, стоя у ворот, что-то обсуждают вполголоса. Зарянка набирает воду в колодце – думаю, чтобы промыть рану Усладе. Та по-прежнему прижимает рукав к щеке. Её плечи дрожат.
Мы проделали не такой большой путь, а уже столько всего случилось. Внутренний голос подсказывает, что это ещё цветочки, и скоро мы соберём – ох, соберём – урожай ягодок. Кровавых и горьких.
Я всегда знала, что нельзя заходить в этот лес.
Надо было столкнуть Кипа с башни и самой сигануть следом.
– Молодец, Рури. – Ко мне, сверкая глазами, направляется Осташка. – Чуть не угробила всех нас!
Я выпрямляю плечи и смотрю ей в лицо. В нём ни кровинки: мертвенная бледность делает змеюку ещё красивее и отвратительнее. Если она возомнила, что я оробею и начну мямлить извинения, не на ту напала.
– Это я-то чуть не угробила? – кулаки упираются в бока. – Тем, кто зашёл первыми, надо было помогать остальным. А ты что делала? Колючки от платья отдирала или начищала пряжки на туфлях? Когда Тиша застряла, ты могла бы втянуть её.
– А ты могла бы подтолкнуть! – заявляет Осташка. – Но вместо этого расселась у входа и пялилась на отродье.
Возразить нечего. Правда же: и расселась, и пялилась, а могла бы толкать Тишу. Внезапно мне вспоминается Болот – его роли, его игры – и я, надменно фыркнув, напяливаю маску уверенной и умудрённой особы. Такую не так-то просто сбить с панталыку.
– Вы хоть разобрались тут, почему ворота не открывались? – строго спрашиваю я, копируя тон отца, когда он ведёт допрос.
Я нарочно обращаюсь не к Осташке, а ко всем жёнам сразу, и вовлекаю их в наш разговор. Уловка срабатывает. Девушки растерянно переглядываются: конечно, они ещё не думали о воротах и пока не осматривались вокруг. Одни были заняты засовами, другие поглощены страхом.
Мой взгляд быстро скользит по земле у створок, замечает два крупных камня слева и справа, и я понимаю: именно они помешали воротам раскрыться. Широко шагая, я подхожу к одному из камней и пинаю его ботинком. Сидит крепко, но всё-таки немного шатается. Значит, не выход породы. Перенесён откуда-то и прикопан.
– Вот и ответ, – объявляю я. – Осталось понять, кто и зачем притащил сюда эти камни.
– Да чего тут непонятного. – Ровена кривит губы. – Жёны сделали. Те, кто был тут до нас. Решили насолить молодухам.
– Глупо как-то, – возражает Зарянка, промывая Усладе распоротую щёку.
– У меня есть старшая сестра, – в голосе Ровены звучит надсада. – Она была тут в прошлом году, и они с подружками вполне могли такое устроить. Уж поверь, я за жизнь от неё натерпелась. Сестрица сестрице – что волчица волчице.
Мы молчим какое-то время, а потом Осташка произносит:
– Ладно, пойдёмте в дом. Посмотрим, что там есть.
Она поднимается на крыльцо и, обогнув икающую Тишу, поворачивает ручку двери. Девушки тянутся за Осташкой, а я не спешу. Надо окончательно прийти в себя и оглядеться вокруг.
Двор просторный и почти пустой: справа у забора душевая, чуть поодаль отхожее место, а в центре колодец – между ними, сходясь к дому, петляют тропы. Трава, покошенная месяц назад, успела подрасти, и я замечаю среди неё вялые ромашки и пушисто-колкие пучки крапивы.
У одной стены дома сложена поленница, защищённая навесом, а у другой лежит приставная лестница. Пара ступеней светлее других – похоже, их недавно заменили. Невольно представляю, как одна из прошлогодних жён поднимается по лестнице, чтобы подвесить зажжённый светильник, и тут под её ботинком хрустит подгнившее дерево. Всплёскиваются руки, тело ухает вниз…
Впрочем, свалиться во двор не так страшно, как по другую сторону забора.
Сам дом приземист, широк и тёмен – сидит на земле, словно жирная серая гусыня. Этаж всего один, чтобы жилище не выглядывало из-за забора, а чёрная черепица покрыта мхом. Окна мелкие, вылитые бойницы, с мутными стёклами. Кое-где к стенам цепляется жидкий хмель.
– Прости, – доносится снизу.
Тиша по-прежнему сидит на крыльце и не мигая глядит на меня. Нос у неё, как у ярморочной клоунессы – круглый и красный, а глаза мерцают из-под припухших век.
– Живот втянула, – оправдывается она, – а попу никак. Вот и застряла, дура!
– Да, попы не втягиваются, – мои губы трогает беззлобная усмешка. – Ничего. Главное, что мы живы.
С лица Тиши спадает тень, оно смягчается от облегчения, и на щеках проступают ямочки. Пробормотав: «Спасибо, Рури», Тиша тяжело поднимается и заходит в дом. Я действительно не держу на неё зла.
– Кажется, надо зашивать, – до слуха долетает голос Мальвы, и я оборачиваюсь.
Она рассматривает щёку Услады, а подле хмурится Зарянка. Её руки, скрещенные на груди, покраснели от студеной воды, у ног стоит полупустое ведро, а на листке подорожника лежит вспененный брусок мыла.
– Будет шрам? – Услада стонет сквозь зубы.
– Не знаю, – Мальва качает головой.
Я подхожу ближе и всматриваюсь в рану. До этого момента я и не думала, как сильно пострадала Услада. Прореха в щеке глубокая, рваная, с неровными багряными краями. Кровь уже перестала течь, но кожа вокруг пореза выглядит точно мясо на прилавке господина Шорха. А хуже всего, что рана тянется от подбородка до скулы. Уверена: шрам останется. Прямо на круглой, нежной, розовой щёчке, так похожей на наливное яблоко. Сердце сжимается от жалости к Усладе.
– Кто умеет зашивать раны? – Зарянка повышает голос и оглядывает девушек, ещё не успевших зайти в дом.
Жёны не отзываются, прячут глаза, скрываются за дверью, и от общего молчания у меня печёт в груди. Шить тут умеет всякая, но одно дело – протягивать нить сквозь ткань, а другое – через кожу на живом человеке.