Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 13)

Совсем неплохо, что Болот поселился в укромном закутке: не придётся слушать, как проходят чужие брачные ночи.

Выпив воды, я сажусь на кровать и недовольно вздыхаю. Как же скучно! Если честно, я не отказалась бы сейчас даже от учебника «Практической арифметики». В нём, по крайней мере, были забавные задачки о госпожах Г и Д, которые вечно спорили и не могли поделить между собой то ткани, то овощи. Однажды госпожа Д даже побила госпожу Г зонтиком, и мы высчитывали суммы убытка для обеих.

Интересно, хоть кто-либо кроме меня думал о «Практической арифметике» на первой брачной ночи?

Перебирая в голове задачки, я опускаю голову на подушку, вдыхаю запах фиалки и смыкаю веки.

Дверь распахивается, и меня словно сдувает с кровати. Впрыгнув на ноги, я спешно оправляю подол. Во рту сонная сушь, а в голове каша. Через порог, покачиваясь и ухмыляясь, шагает Болот. Его волосы взъерошены. Нарядная жилетка пропала, одна подтяжка упала и теперь петлёй висит у бедра. Левая рука шарит по груди и, кое-как находя пуговицы сорочки, расстёгивает их. Вслед несутся свист и хохот. Болот кричит через плечо:

– Валите к жёнам, парни! Они вас заж… саж… жаждадись!

Захлопнув дверь, он отсекает гомон. Какое-то время из коридора ещё доносится шум, но вскоре всё стихает: мужья расходятся по комнатам.

Болот делает шаг вперёд – громадный, учитывая длину его ног. Я почему-то пячусь, натыкаюсь задом на стол и вцепляюсь в его край – крепко, до боли в пальцах. Щёки горят, руки леденеют. В коленные чашечки будто налили воды, до самой каёмки, вот-вот расплескаю. Мне хочется отмотать время и вернуться к госпожам Г и Д. Тогда было скучно, а сейчас… Сейчас страшно, волнительно, тягостно и любопытно.

Муж смотрит на меня, и его лицо стремительно меняется. Только что он выглядел пьяным и шальным. А сейчас кровь отливает от впалых щёк, и взгляд, мгновение назад маслянисто-горячий, становится сосредоточенным и холодным.

Не сводя с меня глаз, Болот медленно возвращает упавшую подтяжку на плечо, хотя должен снять вторую. Затем он застёгивает пуговицы сорочки до самого горла, медленно приглаживает волосы и говорит:

– Можешь ложиться.

Я не двигаюсь с места.

– В том смысле, – он смотрит на смятую постель, потом на меня, – что ты можешь ложиться спать, Рури.

– Спа-а-ать? – с недоверием тяну я.

Понимаю, что звучу, словно умалишённая. И всё-таки: «спать» – это значит спать? Завалиться на бок, подложить руку под щёку и засопеть? Вернуться в то состояние, из которого меня выдернуло появление Болота? Это я могу. С радостью. Но ведь, кажется, мы должны заниматься кое-чем другим.

– Первой брачной ночи не будет. Кровать в твоём распоряжении. А я устроюсь, – муж быстро оглядывает комнату, – здесь.

Не снимая сапог, он подходит к стулу и усаживается. Вытягивает ноги, трёт переносицу – словом, всячески показывает, как он измотан, но я почему-то уверена: Болот изображает усталость. Точно так же, как изображал опьянение. Если бы нужно было добежать до самых Ближних гор – а они, несмотря на название, довольно-таки далеко – он бы справился.

Значит, муж просто не хочет спать со мной. Или не может. Или что-то третье, о чём у нас, в Остане, даже думать запрещено. В кабачке «У Альты» рассказывали много всякого, да и на карточках Кипа попадались, так сказать, необычные распутства.

Тут меня осеняет:

– А-а, ты, наверное, хочешь, чтобы я притворилась спящей?

Такое я тоже видела на одной из карточек: обнажённая девушка лежит на кровати с закрытыми глазами, а к ней крадётся мужчина в приспущенных штанах.

Болот поднимает голову и смотрит так, будто видит меня впервые.

– Нет, – на его губах мелькает тонкая улыбка. – Хотя идея хорошая. Если спросят – скажи, что всё так и было.

Говоря, Болот стягивает сапоги, ставит их под стол и поудобнее, насколько это возможно, устраивается на стуле. Откинувшись на спинку, он прикрывает лицо ладонью.

– Не забудь погасить свечи.

– Кто ты такой? – мой голос дрожит.

Из-под ладони блестит левый глаз.

– Столичный. Приезжий. Чужак. Как ещё вы называете таких людей?

– Нет, – я мотаю головой и настойчиво повторяю, – кто ты?

Он отнимает руку от лица, и мне становится не по себе. Глаза Болота наливаются холодной тьмой – это уже не летняя ряска, а осенняя стылая тина. В горле пересыхает. Хочется схватить кувшин и выпить залпом всю воду. Или выплеснуть Болоту в лицо, чтобы не глядел так.

– Я твой муж, Рури, – произносит он. – Так что, будь добра, не докучай мне.

Шагнув к столу, я втягиваю воздух, с шумом задуваю свечи и цежу сквозь зубы:

– Доброй ночи.

Вот возьму и всем расскажу, что он немощный.

Простыня с правой стороны всё ещё тёплая, но зачем ограничиваться одной половиной, если вся кровать в моём распоряжении. Я ложусь звездой, закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Переворачиваюсь на бок, потом на другой, укладываюсь на живот. Верх платья давит на рёбра. Сон не идёт. Я осторожно смотрю на Болота: он снова закрыл лицо ладонью и, кажется, дремлет. Тихонько, чтобы не разбудить его, я расстёгиваю пуговицы и стаскиваю платье, оставаясь в тканевом нагруднике и панталонах. Так-то лучше. Спихнув свадебный наряд на пол, я устраиваюсь посередине кровати и вдыхаю во всю мощь лёгких. Тело расслабляется, веки тяжелеют, и под ними расходятся разноцветные круги. М-м.

– Рури, – окликает Болот.

– А? – я резко сажусь в кровати.

– Закутайся, а то мне тебя видно.

Схватив одеяло, я натягиваю его до подбородка. Отродья побери, я же почти уснула! Будить дважды – это уже чересчур, тем более, по такому поводу. Я смотрю на Болота, а он на меня. Внутри вспыхивает злость и, похоже, затмевает разум.

– Я твоя жена, – самое время отзеркалить его недавние слова, – поэтому тебе придётся иногда видеть меня без одежды. У нас будет одна спальня, одна ванна и один быт.

Я отпускаю край одеяла, и оно стекает по телу.

– Привыкай.

Взгляд Болота скользит по моим ключицам, погружается в ложбинку, касается нагрудника и падает на голый живот, а я заставляю себя не дрожать и не съёживаться. Мгновение – и глаза мужа застывают на уровне моей переносицы, но его заминка даёт мне преимущество.

– Отец сказал, ты был стражем в Останице.

Вспыхивает огонёк, загорается свеча. В полутьме кажется, что от пальцев Болота идёт дым, но это всего лишь догорающая спичка. Муж встаёт и потягивается. Не знаю, почему, но я во все глаза пялюсь на его острые лопатки, ходящие под сорочкой.

– Подленец умеет удивлять, – он глядит не на меня, а в угол с пауком. – Люди, которые кажутся молчаливыми и отчуждёнными, на поверку оказываются совсем другими.

– Вчера тут умерла девушка. Утонула в пруду. Может, слышал?

Помедлив, Болот отвечает:

– Слышал.

– Её звали Виса. Она была невестой Тарана.

Муж молчит, и я продолжаю:

– Теперь его жена – Осташка, и я беспокоюсь за неё…

– Тебе стоит беспокоиться за себя, – Болот присаживается на стол. – Завтра начнётся медовый месяц. Тебе дали какие-нибудь наставления?

Я фыркаю.

– Всю жизнь не давали, а сегодня дали. Отец сказал, чтобы я не высовывала нос из женского дома.

Болот внимательно смотрит на меня. Может, мне мерещится, но я улавливаю в его взгляде внутреннюю борьбу. Приглушённое, задавленное, но всё же сопротивление. Чему? Неясно.

– Правильно, – кивает он. – Так и сделай.

Это хороший совет или плохой? А муж мой плохой или хороший?

Не знаю. Не понимаю.

Изо рта вдруг выскакивает:

– Где твоя жилетка?

Болот вскидывает брови и, помедлив, отвечает:

– Отдал Жоху.

– Зря. Хорошая была вещь. А Жох потеряет или порвёт. Он тот ещё неряха, уж я-то знаю.

Муж коротко и задумчиво вздыхает, хочет что-то сказать, но вместо этого задувает свечу и бросает: