Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 15)

В горле встаёт комок, и я молча качаю головой из стороны в сторону.

– Нет у тебя друзей, дочка. Ни с одной стороны забора, ни с другой. Вот и всё. Своим умом надо жить. Только на себя полагаться, – произносит мать Висы и плетётся прочь.

Тут я вспоминаю о «Сказках» и окликаю:

– Госпожа, вы забыли у нас книгу. Могу принести, подождите немного…

Покачнувшись, Доборея останавливается. Не оборачивается, молчит, и я вижу, как напрягается её спина. Ведро в руке начинает трястись. Скрипит металлическая ручка. Чуть повернув голову, Доборея придушенно сипит:

– Выкинь проклятую книжонку. Она Лудина была, потом к дочке перешла, а с ней и несчастье перекинулось.

Отмахнувшись ведром, она быстро уходит.

– Что за книга? – спрашивает Болот.

– «Сказки и песни для благочестивых девочек», – окинув его взглядом, я с ехидцей спрашиваю: – Хочешь, дам почитать?

В голове шипит Осташка: «Поганый язык, поганый язык, поганый язык», и сейчас я с ней согласна. Как бы Болот не отвесил оплеуху за глупую подначку. Матери от отца прилетает и за меньшее.

Я не хочу бояться мужа. Не хочу вздрагивать, втягивать голову в плечи и отшатываться, но, увы, я уже заражена страхом. Он как заноза или жало пчелы, вошёл под кожу и зудит, а у меня нет иголки, чтобы вытащить.

Болот не сжимает кулаки, не замахивается, даже не рычит оскорбления сквозь зубы. Он тихо фыркает, внимательно смотрит сверху-вниз, и подкожный страх отпускает меня.

– Я мало похож на благочестивую девочку. Ты, кстати, тоже.

Готова поклясться, сейчас он вспоминает момент с одеялом или моё предложение притвориться спящей. В глазах мужа мерцает что-то вроде заинтересованности, а губы трогает усмешка.

Надо же, с ним можно шутить. Уже неплохо.

– Что ж вы не заходите, – на пороге появляется матушка с полотенцем на плече. – Юс уже на площади, а я жду вас. Накормлю, напою… спать не уложу, но вы, надеюсь, выспались.

Её голос тонок и мягок, как старая застиранная простынка, и я удивляюсь: обычно он режет наждаком. Следующее, что я с изумлением подмечаю: мать заметно похорошела. Она потуже затянула пояс на талии, припудрила лицо и подвела глаза. Ну и дела! Матушка сияет так, будто я привела в дом не своего мужа, а жениха для неё. Не сводя взгляда с Болота, она воркует:

– Добро пожаловать в семью. Я Бося, жена Юса и мать Рури. – Матушка делает приглашающий жест. – Да проходите же, проходите, дорогой зять.

Интересно, если я останусь за порогом, она вообще заметит?

– Благодарю, – бархатно отзывается Болот. – Рад личному знакомству. Жаль, на свадьбе не удалось станцевать с вами. Видел вас с Юсом на поляне, это было прекрасно. Надеюсь, мы с Рури с годами тоже не утратим изящества и пыла.

Мать зарумянивается, а я, пока никто не видит, закатываю глаза. Муженёк снова меняет характер на ходу. Был весельчаком, потом молчаливым букой, а теперь кто?

Болот входит в дом, мать по пятам следует за ним, а я плетусь следом. В общей комнате уже накрыт стол: хлеб в корзинке, горшок с парящей кашей, кувшин с молоком, тарелка творога, а в центре – вяленое мясо, нарезанное тонкими ломтями. Скатерть выстирана и выглажена так, что блестит на свету. Я помню: она достаётся только по большим праздникам, на День повиновения, Ночь победы и Зимний переход. Раньше, когда я была маленькой, мать стелила её на дни рождения – мой и отца, но потом перестала. Приглядевшись, я понимаю, что тарелки тоже другие. Их я вообще никогда не видела – наверное, они из материного приданого. Где она их прятала, ума не приложу.

– Садитесь, садитесь, – суетится матушка, указывая Болоту на место во главе стола. – Рури, налей мужу молока. И бутерброд сделай. И каши положи побольше, видишь, какой он рослый.

Я послушно беру кувшин и лью Болоту в кружку, а мать, опережая собственный наказ, нагружает ему полную тарелку овсянки. Мне тоже кладёт: в два раза меньше и без дополнительного брусочка масла.

Болот не прочь подкрепиться. Сунув в рот ложку каши, он одобрительно мычит. Мать прижимает руки к груди и смотрит на зятя так, будто он – долгожданный свет в её оконце. Я тоже принимаюсь за еду и, кажется, проглатываю свою порцию за один присест. Положить бы добавки, но горшок с кашей стоит у матери под рукой. Если попросить – точно откажет. Боится, что растолстею.

Болот, подхватив вилкой большой кусок мяса, кладёт его на хлеб и протягивает мне – так непринуждённо, будто сто раз это делал. Буркнув: «Спасибо», я вцепляюсь в бутерброд зубами.

– Рури! – шипит мать. – Это ты должна ухаживать за мужем, когда вы за столом, а не наоборот.

– Я нарушил какое-то правило, принятое у вас в доме? – с прохладцей осведомляется Болот.

– Нет, что вы, – теряется мать, – ничего такого.

Дальше мы едим молча, а потом я иду в свою комнату – надо переодеться и забрать мешок. Вещи уже готовы – матушкина работа. Я быстро проверяю, что она собрала. Внутри, кроме одежды и сменной обуви, лежат гребень, ленты для волос, зубная щётка с порошком, бинты, вата, кое-какие лекарства и три пряника, завёрнутые в тряпицу. Понюхав их, я удивлённо и недоверчиво фыркаю. Надо же, мать могла положить морковь или ещё какую-нибудь ерунду, но выбрала угощение. В груди разливается приятное тепло, но быстро сменяется тягучим жаром. Пряники, конечно, скрасят мне пару дней на медовом месяце, но не уберегут от травм или смерти.

Тяжело вздохнув, я медленно иду к выходу. Глаза так и ищут предлог, чтобы задержаться, и наконец находят. Взгляд падает на уголок «Сказок», ненадёжно припрятанных под шкафом. Недолго думая, я поднимаю книгу, заворачиваю в одну из рубах и сую на дно мешка. После слов Добореи книжка не пугает, а, напротив, манит. В проклятья и сглазы я не верю, но то, что «Сказки» перешли от одной умершей девушки к другой, кажется мне таинственно-занятным.

Ноги еле волочатся к двери, и я позволяю себе ещё раз оглядеть комнату. Вроде проверяю, не забыла ли чего, но на самом деле оттягиваю момент прощания.

Удивительно, но моя каморка кажется сейчас уютной и почти очаровательной. Тут всё просто, но чисто, а среди коричневой мебели и серых стен вспыхивают яркие детали: лоскутное одеяло на кровати, пара узорчатых картинок, выпрошенных у Зольги, и прозрачность намытого окна. К стеклу льнёт зелень сада, золочёная солнцем, и я вспоминаю: сегодня первый день лета.

Раньше, в детстве, это был праздник. Конец муторной учёбы, начало прекрасной поры. Можно строить шалаши в садах, дышать скошенной травой до привкуса на языке, слушать птиц и пчёл, играть в прятки, бросать камни в пруд, носиться до одури и покорять башню по несколько раз за день. Конечно, для меня никто не отменял огородную работу, но Кип был освобождён от этой повинности и часто отпрашивал меня у матери. Когда я была занята, он крутился с другими мальчишками, но как только освобождалась, становился моим и только моим. Он был верным, хоть и боязливым напарником в играх, но это почти не раздражало. «Пошли, подразним бесовок у Рогатого!», – каждое лето предлагала я. «Ру, даже не думай, – гудел друг, выдавая страх за ответственность. – Я за тебя головой отвечаю. Пойдем лучше бить крапиву!»

Жар в груди снова сменяется теплом. Я улыбаюсь и, пока оно не ушло, выхожу из комнаты.

Матушка показывает Болоту дом, и он с вежливым равнодушием поглядывает по сторонам. Я протягиваю ему куртку, но он забирает её не сразу: вначале цепко осматривает мою одежду. На мне рубаха, самые удобные на свете штаны, а в руке тёплая стёганка. Болот что, волнуется, не замёрзну ли я в лесу? Или ему просто нравится глазеть на меня?

В доме мы проводим ещё минут десять или пятнадцать. Я всё жду, что матушка назовёт Болота по имени, но она лебезит: «Дорогой зять, дорогой зять». Вот будет потеха, если я проживу с ним до старости, да так и не узнаю, как его зовут.

Хмыкнув под нос, я качаю головой. Рури, Рури. Что за фантазии? Неужто из-за курточки и бутерброда? Парень сделал тебе что-то хорошее, и ты уже представляешь, как встречаешь с ним восьмидесятый юбилей. А ведь недавно думала о побеге.

Матушка мнётся, явно хочет идти с нами на площадь, но Болот прощается с ней, прихватывает меня за плечо и уводит прочь. Когда мы сворачиваем за угол, муж убирает руку.

– Дивный денёк, не правда ли? – выдаю я.

Болот, разумеется, не отвечает. Даже бровью не ведёт. В молчании мы доходим до Площади трёх защитников. Здесь, согласно правилам, молодожёны должны проститься. Мужья пойдут вперёд, их дом расположен глубже в лесу и добираться до него дольше. Да и надо, в случае необходимости, расчищать дорогу для жён. Отец, другие стражи и старейшина как раз снабжают парней оружием. Победить бесовку можно только в ближнем бою, от пуль и стрел они уворачиваются благодаря колдовству, поэтому мужья нагружаются топорами и ножами.

Я оглядываю молодожёнов. Мальва и Кип держатся за руки и что-то шепчут друг дружке, Жох не может отлипнуть от губ Услады, но большинство жён и мужей стоят порознь. Неудивительно: мужчины, точно дети на игрушки, слетелись к лотку с оружием. Таран взвешивает в руке старинный меч, а Осташка кукует со своими подружками. У меня закатываются глаза: змеюка, чтобы идти в лес, нацепила платье.

– Что мне, в обносках по дому ходить? – щебечет она.

Наряд вроде тот же, в котором Осташка шастала по окраине, когда я врезалась в неё. Вот только подол гораздо светлее. Странно. То ли у змеюки два почти одинаковых платья, то ли одно, но меняющее цвет.