Елена Станиславская – Медовый месяц в Мёртвом лесу (страница 16)
Хотя мне-то какое дело?
Муж вдруг хлопает меня пониже спины и заявляет на всю площадь:
– Ну, береги себя, жёнушка! У меня на тебя бо-ольшие планы.
Данек и другие парни, стоящие рядом, присвистывают и улюлюкают.
Наклонившись, Болот проводит пальцем по моей щеке и громко шепчет прямо в лицо:
– Буду весь месяц вспоминать эту ночку.
Опешив, я застываю и не мигая смотрю на мужа. Сально ухмыльнувшись напоследок, он отходит к Тарану и принимается выбирать оружие. Нахваливает кинжалы, проверяет остроту топора, а я стою и гадаю: что это вообще такое было?
Может, он не беглый преступник, а актёр? Слышала, в столичных театрах нередко ставят спектакли о Том Дне. Вдруг Болот приехал сюда, чтобы набраться опыта и вжиться в роль первого охотника на бесовок?
Нет, это уж совсем какая-то чушь.
Пока я размышляю, мужья прощаются с жёнами и другими провожатыми, выстраиваются в цепочку и один за другим заходят за Рогатый камень. Пропадают из виду. Растворяются в лесу.
Кип идёт последним. Достигнув камня, он оборачивается, моргает пару раз и, покачнувшись, шагает во владения бесовок. Теперь очередь жён. Серая глыба, расколотая надвое, смотрит мне в душу тёмными впадинами, хмурит мшисто-лишайные брови и кривит расселину рта. Внутри у меня всё сжимается, а кожу словно обжигает крапива.
Я нахожу взглядом отца. Вот бы снова стать маленькой, залезть ему на плечи и доверить неси себя. Заметив, что я смотрю на него, отец сдержанно кивает. Вот и всё прощание.
Подождав, пока девушки выстроятся, я замыкаю ряд. Мне и так известно, сколько жён отправляется в лес – ровно дюжина, – но я всё равно пересчитываю всех по головам. Да, верно, нас двенадцать. Сколько останется к концу месяца?
Первой в строю, разумеется, стоит Осташка. Мальва, Услада и Зарянка оказываются в середине цепочки, они машут мне, подзывают, но я улыбаюсь и делаю неопределённый жест рукой: мол, не хочу метаться. Сердце колотится то в груди, то в горле, а когда ряд приходит в движение, разрывается на сотни трепещущих крольчих сердечек. Одно бьётся в правом ухе, другое в левом, десятки скачут в желудке и падают в пятки. На лбу выступает пот, руки висят плетьми. Мне совершенно не нравится, как ведёт себя тело, но что тут поделаешь? Вот тебе и «храбрая девочка». Хочется ругнуться, но привычное «отродья побери!» не лезет изо рта.
Камень приближается с каждым мгновением, и всё больше напоминает огромную рогатую башку. Сейчас разинет пасть, вдохнёт и затянет в каменную глотку. Даже жевать не будет – сразу проглотит. Сжав кулаки, я продвигаюсь вперёд, пока не оказываюсь прямо перед Рогатым. Я ещё никогда не заходила так далеко.
Замедлив шаг, я перевожу дыхание и осматриваюсь. Где же Дубравин подарок? Тут ничего нет. Может, с другой стороны? Зайдя за глыбу, я замечаю выступ у самой земли, а возле него отчётливый отпечаток ботинка. Размер большой, под стать Дубраве. Присев, я делаю вид, что вожусь со шнурками, а сама стремительно запускаю пальцы под выступ. Есть! Что-то холодное, твёрдое, небольшое. Я выхватываю предмет и, не глядя, сую в мешок.
Глава 7
Лес. Это Мёртвый лес. И я иду по нему.
О-ох. Не так-то просто уложить в голове, что я действительно шагаю по бесовкиным землям. На смену трепету постепенно приходит другое чувство, более глубокое: настороженный страх. Звериный, нутряной. Он обостряет слух, зрение и чутьё. Он сидит внутри с рождения и пробуждается, когда рядом тот, кто может тебя сожрать.
Лес – может.
Деревья обступают меня. Шум Подленца глохнет, не проникая за зелёную стену, и даже собственные шаги звучат приглушённо – тропа устлана толстым ковром из прошлогоднего опада. Воздух тут густой, смолистый и, не знаю как сказать точнее,
Интересно, чувствуют ли другие нечто похожее?
Теперь мне немного жаль, что Мальва, Услада и Зарянка идут вместе, а я отдельно. Их не догнать, тропа слишком узка. Надеюсь, подарок Дубравы стоил того. Не хочу загадывать, но, думаю, она спрятала под камнем складной нож. Наказывают ли жён, тайно пронёсших оружие на медовый месяц? Наверняка. Хотя до меня так никто не делал. Или об этом не узнали.
Хочется достать подарок, рассмотреть, но другие девушки идут слишком близко и медленно, да ещё и озираются по сторонам. Любопытство придётся усмирить до вечера – к дому мы, чую, доберёмся только к закату. Жёны еле ползут, и я догадываюсь, почему. Из-за Осташкиного платья. Она идёт первой, юбка сковывает шаг, а колючие ветки так и норовят вцепиться в рукава – пока от одной увернёшься, пока от другой… Вот же бедняжка, обделила её природа мозгами.
Как бы ускорить наше шествие? Я гляжу в широкую спину Тиши, семенящей впереди, и тут она спотыкается на ровном месте. К верхушкам деревьев взлетает грудное: «А-ай!», Тиша кое-как удерживается на ногах, но её голос словно сшибает остальных. Девушки перепуганными зверушками разбегаются кто куда: ныряют в кусты, прячутся за деревья, прыгают за валуны. По лесу проносятся вскрики – вначале девичьи, а потом птичьи. Жёны, устроив переполох, вспугивают соек.
– Дуры-ы, – беззлобно тянет Тиша, – я просто споткнулась!
Девушки вылезают из укрытий, вновь собираются на тропе, и по нашему ряду летят хохотки. Вначале несмелые, придавленные, но, перекидываясь от одной к другой, они набирают силу. Кто-то из нас, кажется, Зарянка, вскрикивает по-совиному: «У-ху-ху!» – звук получается такой весёлый и лихой, что я немедля подхватываю, а затем ещё несколько жён. Мы хохочем и ухаем.
– Дуры! – теперь голос Тиши звучит отрывисто и сердито. – Накликаете отродий!
– Никого мы не накликаем, – я говорю громко, чтобы другие слышали. – Хотя в одном ты права: надо подумать о безопасности и прибавить шаг. Чем быстрее войдём в дом, тем лучше для нас. И хуже для отродий.
– Согласна, – поддерживает Зарянка. – Мы ползём как муравьи.
– А вдруг мы не успеем до темноты? – Ита, самая низенькая и худенькая среди жён, выкатывает огромные голубые глаза.
– Да, надо поторапливаться, – подхватывает кто-то.
– Оста-аш, – тянет одна из змеюкиных подружек, черноволосая и румяная Ровена, – может, переоденешься за кустиками?
– Мы шли медленно не из-за платья, а из
В меня летит остро-ядовитый змеюкин взгляд: она точно запомнила, кто первый заговорил о медленном шаге. Подобрав подол, Осташка устремляется вперёд и пропадает за еловыми лапами. Рукавам её платья – конец, но мне нет до них дела.
Ряд приходит в движение, и теперь мы идём куда быстрее. Вот и славно: а то подарок Дубравы жжёт мне спину через мешок. До того хочется узнать, подтвердится ли моя догадка. Будет ли у меня оружие.
Словно в отместку за безрассудные хохот и уханье, лес принимается за нас всерьёз: теснит, сужает тропу, цепляется ветками за рукава и волосы. Клочки неба, мелькающие среди спутанных крон, стремительно темнеют. Сейчас день, около двух, но кажется, что смеркается. Не могут же сумерки настать до заката? Воздух меняется, тяжелеет, давит. Пахнет вечно сырым мхом, старой корой и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на железо. Иногда тропа ныряет в ложбины, под ботинками хлюпает, и мне чудится, что у размякшей почвы – багряный оттенок. Не кровь ли это? Не лежат ли у нас под ногами останки несчастных жён, что не вернулись с медового месяца? Не разлагается ли там, под бурой хвоей, плоть Луды?
По спине прокатывается озноб.
Пусть мне повезёт. Пусть в мешке лежит нож!
Минута веселья в лесу кажется такой же далёкой, как свадьба, а женский дом – недостижимым. Туда ли мы вообще идём? Не сбились ли с пути? Вдруг свернули с человечьей тропы на звериную? Не верится, что совсем недавно здесь проходили мужья. Слишком мало поломанных веток, слишком много неразорванных паутинок, а среди девичьих следов не проглядывают мужские. У Болота такая длинная и узкая лапа, что я бы точно заметила отпечаток его ботинка. Меня не оставляет ощущение, что мы – первые, кто проходит тут за долгие годы, хотя разум пытается возражать: «Это не так!» Здесь были парни, а пару месяцев назад – отряды с провизией для женского и мужского домов. Им, гружёным мешками с едой, лекарствами, мылом и одеялами, ещё не грозило наткнуться на отродье или бесовку: колдовство пробуждается вместе с первыми древесными почками. Стоит проклюнуться клейким листочкам – знай: чёрная матерь, главная из бесовок, разлепила веки в своей норе.
Я представляю её вытянутой старухой, замотанной в тёмные лохмотья, с кожей цвета ободранной коры. Если мельком заглянешь в нору и посветишь лампой, то не признаешь в ней человека – подумаешь, гнилой ствол липы провалился под землю. А приглядишься – застынешь от ужаса. Она лежит на земле, скрестив длинные руки на груди, и её волосы вплетены в корни деревьев. Чёрная матерь мертва, но это не навсегда. Ноздри вздрагивают, закрытые глаза пробегают круг, и со страшным звуком раскупоривается рот. Она тянет воздух, жадно и властно, а с губ течёт густая смола. Хрустят кости и корни – матерь садится. Из-под век блестит живая белизна. Если не скрылся до этого – а ты стоял точно вкопанный – уже не убежишь.