Елена Станиславская – Любомор (страница 6)

– Собери свои вещи. У тебя есть сумка? Да, вижу. Положи все туда. Нестрашно, что подкладка будет в крови. Потом отдашь в «Однажды и навсегда», чтобы заменили. Они ничего не скажут, и не с таким сталкивались.

Мару выжидательно уставился на нее, и Тьяна кивнула. Тогда он продолжил:

– Сейчас я уйду, а ты выжди какое-то время, но не задерживайся слишком долго. Когда выйдешь, поверни за часовню. Иди до заброшенного цуньгского павильона, за ним будет пруд, следуй вдоль него до моста. Дальше налево. Это самый темный и безлюдный путь до Погреба. И довольно короткий, если идти быстро.

Тьяна повторила про себя: за часовню, цуньгский павильон, пруд, мост, а там – пансион. Представилась раковина с подтекающим краном – в этом было что-то утешительное, житейское и нормальное. Тьяне вдруг ужасно захотелось помыться, аж все тело зачесалось, будто снова, как в детстве, покусали куриные блохи.

Оглядев напоследок кровавый пол, труп Велимира и Тьяну, Мару сказал:

– Я же говорил, что ты впишешься. – И направился к двери.

«Здесь много красного. Кроваво-красного», – прозвучало в голове, и Тьяна принялась собирать вещи. Вэл так и лез на глаза, но она приказала себе сосредоточиться на разбросанных предметах. Начала с носового платка, пропитавшегося насквозь, а закончила флаконом с ядом.

Отравив Велимира, Тьяна принесла бы пустой пузырек в комнату, тщательно промыла под проточной водой, наполнила маслом душицы – и поставила в ряд таких же флаконов. Прятать, как известно, нужно на видном месте. Если зашвырнешь в ближайшие кусты или, наполнив каменной крошкой, утопишь в заливе – сыскари непременно найдут, зацепятся и будут рыть в правильном направлении. Пойдут по магазинам, торгующим стеклянной тарой, и в одном из них, чего доброго, продавцы вспомнят взволнованную покупательницу. Тьяна, увы, неосмотрительно повела себя в лавке. Вспылила, когда ее спросили, зачем понадобился новый флакон.

Вот и сейчас, рассудила Тьяна, избавляться от пузырька нельзя. Надо принести «Кровобег» в комнату, вылить в сток, а дальше действовать по плану: проточная вода, душица, компания других флаконов. Если пойдут обыски, сыскари, разумеется, обнаружат Тьянины сокровища: волчий корень, шляпу смерти и ведьмину перчатку, но это ничего им не даст. Для «Кровобега» нужны совсем другие компоненты. Да и откуда первокружнице, только-только прибывшей из Девы, знать тот самый рецепт и те самые слова, способные превратить обычное зелье – в магическое? Неоткуда.

Приоткрыв дверь, Тьяна затаила дыхание и осмотрела площадку у часовни. Покачивались еще не облетевшие кроны, тени бродили по дорожкам и стриженой траве. Людей не было. Или Тьяна хотела так думать? Сердце постукивало то в пятках, то в горле. Было немыслимо выйти под газовый свет, под чьи-то скрытые взоры, но Мару сказал, что нельзя задерживаться. Тьяна и сама понимала это.

Стиснув зубы, она вытолкнула себя наружу, повернула за часовню и быстро-быстро зашагала по неприметной дорожке. Вскоре показалась черепичная крыша, похожая на выгнутую ветром шляпу. Обогнув павильон, Тьяна вышла к пруду. Квакнула лягушка, булькнула вода, и по черной поверхности побежали круги.

Природа, похоже, полностью отвоевала себе этот участок академии. Деревья и кустарники цеплялись друг за дружку, образуя плотную стену с редкими прорехами. Трава кое-где доходила до икр, и черные валуны, один больше другого, вставали на пути. С каждым шагом заросли все густели, а тропа истончалась и норовила исчезнуть. Кто-то шуршал во тьме.

Новая волна тревоги накатила, откуда не ждали. Тьяне вдруг подумалось: уж не прячется ли тут Хитвик – повелитель чащоб и воплощение дикости? Говорили, он мстит людям за излишнюю тягу к знаниям, так почему бы ему не обосноваться на окраине академии. Боковое зрение тотчас выхватило из тьмы лицо, будто покрытое корой, и нечеловечьи глаза. Тьяна вздрогнула, повернула голову: никого. Просто ночь. Просто нервы. Не нужно ей, пожалуйста, никаких оживших божков – хватит и мертвого жениха. Чтобы отвлечься, Тьяна глубоко вдохнула сладковатый воздух и позволила себе подумать о «Любоморе».

Получается, все кончено? Она свободна? Яд больше не имеет власти над ней? По всему выходило, что так, и Тьяне следовало думать в утвердительном, а то и восклицательном ключе, но вопросы, словно крюки, впивались в мозг.

Почему она не чувствует облегчения?

Вспомнилось, как «Любомор» попал в ее кровь. Что-то кольнуло кожу. Почти небольно, мимолетно, в толпе, что наводняла Средню, и незнакомый надтреснутый голос отчетливо произнес: «Ахокташ». Ощутив укол, Тьяна ойкнула и уставилась на сгиб руки. Крохотная точка краснела на коже: то ли укусило насекомое, то ли напоролась на что-то острое – немудрено в такой-то толкотне. Мелькнула мысль: не вернуться ли в Деву, не зайти ли к врачевательнице, но толпа понесла дальше – и Тьяна подчинилась. Может быть, когда ты – кто-то знатный и важный, точка на коже способна вызвать опасения. Но если ты – простая студентка родом из пыльной глуши, тайный укол яда кажется городской легендой. Или, по крайней мере, чем-то, что происходит с другими. Не с тобой.

С каждым, как оказалось, может случиться что угодно.

Слово, выловленное в толпе, не давало Тьяне покоя. Она слышала его впервые, не знала перевода, и азарт, как часто бывало, полностью захватил ее. Придя в библиотеку, Тьяна отправилась за мистерианско-осским словарем. Никакого «ахокташа» там не обнаружилось, но она не привыкла отступать, когда дело касалось переводов. Редкие и устаревшие слова стоило искать в более ранних изданиях, и Тьяна сходила за «речником», собранным еще при князьях-первооткрывателях. В разделе «А» нужное слово не нашлось. Тогда Тьяна, подгоняемая вдохновением, перешла на «Б» и отыскала «бесун» – так мистерианцы называли свои зелья. В самом низу страницы шел краткий перечень магических ядов, с которыми довелось познакомиться первооткрывателям. Среди прочего Тьяна увидела: «Ахокташей тут кличут поганое зелье, спасение от коего сокрыто в смерти любящего, оттого ныне меж собой речем его любомором».

Тьяну замутило. Не поверив глазам, она медленно поднялась со стула, дошла до шкафа с энциклопедиями и достала «Магические яды, том 2». Открыла на «Л».

«Любомор – приспособленный перевод для облегчения понимания смысла – магический яд, останавливающий сердце на 2-3 день после приема, изредка на 14-16. Противоядие: смерть того, кто вас любит. Предположительно использовался для жестокой мести за измены, из ревности и пр., т.к. ставил неверного партнера перед тяжелым выбором: умереть самому или убить любовника(-цу)».

Тьяна не помнила, как вернула книгу на место и вышла из зала. Все терялось в ядовитом, щиплющем глаза тумане: и библиотека, и жизнь. В голове, с нарастающей безнадежностью, крутилась одинокая мысль. Зажмурившись, Тьяна прошептала: «Не со мной. Это происходит не со мной. Пожалуйста, только не со мной». Она уже знала, что отравлена. Чувствовала ток «Любомора» в крови. Проверка, тайно проведенная тем же вечером, не открыла ничего нового.

Из зарослей ухнула ночная птица, и Тьяна смахнула слезы, вызванные воспоминанием. Во рту пересохло до горечи, и недоброе предчувствие подтолкнуло к признанию: она не верила, что все закончилось. Не верила, что «Любомор» отпустил ее. Жизнь почти не умела ставить точки, ее рука вечно соскальзывала, и выходила очередная запятая. Вдруг и сейчас?

Вэл умер, точно умер, и если яд продолжал действовать, это могло значить только одно.

Тьяне вспомнилась вечеринка в честь помолвки – вернее, ее финал.

Гости, наполненные хмельными коктейлями и свежими сплетнями, разъехались лишь на второй день, после позднего обеда. Пока мама и пара нанятых служанок освобождали столы от грязной посуды, Тьяна и Велимир вышли на веранду.

Машины караваном следовали по дороге, с двух сторон засаженной кипарисами. Прямоугольники «Дюз-и-Берговичей» вальяжно покачивались на рессорах, а низкие рокочущие «Еллинеки» рвались вперед, норовя растолкать медлительных соседей своими удлиненными капотами. Семейные автомобили загораживали путь холостяцким, точно в назидание: «Охолони, молодежь, куда спешишь? Не иначе на обочину или в дерево!». Желтая пыль стояла стеной.

– Я люблю тебя, Тьян, – обыденным тоном произнес Вэл, будто говорил о курятине по старо-осски, поданной на обед.

Тьяна повернулась к нему. Блекло-серые, всегда утомленные глаза жениха казались ярче и живее в потоке алого света. Вэл смотрел мимо Тьяны, на вереницу машин, и ей подумалось, что это вполне возможно – полюбить его. Сердце ускорило ход, но тотчас споткнулось.

Вэл, не сводя глаз с дороги, положил руку ей на поясницу. Опустил ниже. Сгреб пальцами подол. Тьяна хотела отстраниться, но почему-то замерла. Пока Велимир подбирался к ее белью и всему, скрытому под ним, она пыталась нащупать в себе хоть какое-то чувство, помимо раздражения. Не любовь – так симпатию. Не симпатию – так смирение. Они все равно поженятся, так какая разница?

Наклонившись к ней, Вэл жарко зашептал в ухо: «Люблю, люблю». Колючий, жесткий подбородок уперся в шею. В ноздри забился плотный запах алкоголя и мужского крема. У Тьяны закипела кровь, но не от страсти. Перехватив руку Велимира, она с силой отвела ее в сторону. Он застыл и, помедлив, отстранился. Закатный свет схлынул с его лица, и теперь глаза казались темными пустотами в голове каменного истукана.