Елена Соколова – Я тебя никому не отдам (страница 8)

Такой же насмешкой можно было счесть и стихийно возникшую у родителей манеру, говоря о дочерях, объединять их имена, ставя вперед младшую и коверкая при этом имя старшей. Они не говорили: «Ираида и Алевтина», или «Ира и Аля» – первое было очень громоздко, против второго возразила сразу сама Ираида, сказав, что она не Ира, а Ири. Но «Ири и Аля», не звучало вовсе, получалось «Ири и Али» и звучало ещё хуже, поэтому они стали говорить: «Аля и Ири», а потом, скороговоркой, «Аля и Или». Ираида возмутилась, услышав это впервые, и получила в ответ: «Тебе всё время всё не нравится. Но нам так удобно. И ты уже большая девочка, что за капризы?»

Мудрено ли, что Ираида Львовна терпеть не могла сестру и не желала простить ей само её появление на свет? Говоря по чести, Аля как раз и выскочила замуж в восемнадцать, чтобы поскорее уйти из дома – ей невыносима была ненависть Ираиды.

Вся эта «эксклюзивность» Ираиды Львовны, её высокомерие и мстительность, вся её непререкаемая убеждённость в собственном праве делать, что приспичит, шли от смешения высоких постов, связей и возможностей отца с бездумной родительской любовью – сначала к ней, а потом вдруг, резко – к Алевтине. Туда же примешалось и соперничество с сестрой, и страстное желание победить в этом споре – любым способом.

Аля же росла в коконе собственной вины, она была готова на всё, лишь бы родные не ссорились из-за неё, и вообще не ссорились. Она и уступала, чем только подогревала амбиции сестры. Ираиде не нужны были уступки, они были половинчатым решением, ей нужно было как Цезарю – «аut Caesar aut nihil»8 – всё или ничего. И судьба пошла ей навстречу: Аля исчезла при первой возможности – выскочила замуж и уехала жить в другой город, и теперь Ираиде следовало получить всё – и только для себя.

За те годы, что Алевтина жила в родительском доме, Ираида так и не вышла замуж. Сначала было некогда – учеба отнимала много времени, а с кавалерами хороводиться мешали соски да пеленки. Потом её обязанностью стало забирать Алю из садика и отводить туда по утрам; к этому времени Ираида уже и сама работала в школе. Она была учителем начальных классов, и вела по совместительству географию и природоведение. Потом Аля пошла в первый класс, но не к сестре, а туда, где работала их мама. Ираида перешла в специализированную школу-интернат и теперь Мария Михайловна сама заботилась, чтобы Аля вовремя попадала на уроки и делала домашние задания. Но Ираиде всё равно приходилось помогать матери по хозяйству – отцу было хорошо за пятьдесят, побаливало сердце, шалило давление, прихватывало застуженные в окопах ноги. Ираиде просто элементарно не хватало времени на серьёзные отношения. Несерьёзные были, конечно, как не быть! В старых девах оставаться она не собиралась, но и направо-налево не гуляла, держала себя с достоинством. Ещё одной причиной, по которой она не выходила замуж, было то, что она не хотела уезжать из дома. Это было для неё всё равно как в плен сдаться, самолично. Это рассматривалось ею как поражение. И положа руку на сердце – ну не было вокруг приличных женихов! И это она тоже ставила в счёт родителям и сестре. Если бы не они, Ираида давно была бы замужем. Самые лучшие свои годы она провела, нянькаясь с малолетней сестрой. Кому нужна была возлюбленная, которая всё время таскала за собой младенца, или, придя в кои-то веки одна, вскакивала во время вечеринок, не дожидаясь их окончания, и сломя голову, бежала домой варить кашу; кого могла интересовать прекрасная незнакомка, таскавшая сумки с продуктами на всю семью, которая жаркие летние дни проводила не на пирсе, сверкая белозубой улыбкой, а в песчаных дюнах, вдали городских пляжей, с малолетней сестрой, выстраивая для неё из воды и песка кривобокие куличики?

Но как только Алевтина съехала к мужу, Ираида Львовна моментально привела домой своего последнего ухажёра, с которым её связывали пока ещё недолгие, но бурные отношения. Ей самой на тот момент было уже почти тридцать восемь, он был двумя годами старше. Звали его Пётр Иванович, фамилия у него была Заславский, он служил бухгалтером на производстве, не шиковал, но и не бедствовал. Очень гордился своим именем (Пётр, как известно, означает «камень»), и датой рождения. Он появился на свет в год Великой Победы, в 1945-ом, да ещё и в мае, правда, в самом конце его, в последний день, тридцать первого. Родители прочили ему участь победителя во всём, но покорённые магией чисел и совпадений захвалили его с детства, забаловали – и вышел из Петра Ивановича совсем не герой, а любитель тишины и покойной жизни; трусоватый, слабоватый и скучноватый, честно говоря, субъект. Властную Ираиду Львовну он, однако же, устраивал, так как льстился к ней и не перечил. Финансово он был обеспечен, и хотя жилья своего не имел, но снимал хорошую квартирку в приличном районе недалеко от центра и близко к набережной, с её барами и ресторанами. Ираида Львовна вышла за него замуж, и они переехали к её родителям. Гостиную молодожены – так и быть! – оставили в общем пользовании, а папу и маму добрая дочь выселила к Алевтине, забрав в дополнение к своей комнате ещё и родительскую спальню.

Когда в июле 1991 года вышел закон о приватизации жилья, родители оформили всё сразу же и доли расписали поровну, на четверых. На Ираиду и Алю были оформлены завещания, после смерти родителей их части переходили к сёстрам, и квартира оказывалась у них в собственности поровну. Ираида Львовна потребовала выделить часть и её мужу, раз уж он здесь живёт и прописан, но отец отказал ей наотрез. Квартира была построена, куплена и приватизирована полностью на средства его и матери, они оба сделали для старшей дочери всё, что было в их силах, и завещания уже написаны – мама завещала свою долю Але, а он свою – ей, Ираиде; Петра они прописали как её супруга, и все с этим согласились и никто не возражал, хотя он до сих пор не внес ни копейки в общий котел, и даже коммуналку до сих пор оплачивают они с мамой, а не Ираида с мужем. Так что если она всё-таки хочет поделиться с Петром Ивановичем квадратными метрами, то она может выделить ему что-то от себя – нужно просто пойти к юристам и узнать, как правильно всё оформить.

Скандал, который в ответ закатила Ираида, был столь грандиозен, что отца увезли в больницу с сердечным приступом. Мама поехала с ним в «Скорой», а когда вернулась – заперлась в своей комнате и два дня не выходила из неё. А когда выходила, то не заговаривала сама, и не отвечала на вопросы. Она ничего почти не ела, и за два дня её красивые приталенные платья вдруг обвисли на ней, как мятые мешки.

Отца выписали, и они с матерью переехали к его дальней родственнице, которая жила на другом краю географии, до неё даже на машине было почти два часа. Это был самый край области, дальше начинался другой административный округ. У родственницы был большой двухэтажный дом в небольшом посёлке, на главной его улице. Соседний дом принадлежал её женатому сыну, пространство между домами было объединено и огорожено. Рена, так её звали, сокращенно от Ренаты, разводила фазанов, втихаря продавала их, вкалывала с утра до ночи и заставляла работать с тем же усердием всех, кто попадался ей под руку. Льву Иосифовичу она выделила небольшой флигелёк на краю своего обширного двора, обставила мебелью, вытащенной из дровяного сарая, выстелила внутри полы для тепла старыми толстыми коврами, и предложила ему уволиться с работы. «Ты уже давно пенсионер, – сказала она ему, – денег тебе хватит, тем более здесь. Кормить буду вас бесплатно, за жилье денег брать не буду. Вот только свет сами оплачивайте. И на дрова налог учрежу, будем скидываться все в один котел. А ты, мать, – повернулась она к Марии Михайловне, – отдыхай. Здесь, кстати, твоё учительство пригодится. Репетиторствовать сможешь запросто. Твоих познаний для здешних оболтусов – выше крыши. В общем, живите. Ирке ещё аукнется её борзость. Вот увидите».

– Можем и не увидеть, – грустно пошутил Лев Иосифович, – глаза-то уже подводят.

– Даже если помрёте раньше, – безжалостно отрубила Рената, – всё одно аукнется. За всё надо платить. Она заплатит.

– Мы бы не хотели… – начала было Мария Михайловна, но Рената оборвала и её:

– Это уже не в вашей власти. «Мне отмщение и Аз воздам». Это дело уже там, наверху.

Она ткнула пальцем в небо.

– Оно уже там, у Него на столе. Поздно пить боржоми. А теперь устраивайтесь и спите. Мы рано встаём. И шумим сильно. Так что спокойной вам ночи.

Мать прожила у Ренаты всего три месяца. Она была слишком городской, чтобы комфортно чувствовать себя на сельской ферме, а вот отец продержался целых четыре года и умер в девяносто пятом, уже после того, как у Али родился второй ребёнок – девочка. Последний раз сёстры увиделись с ним на кладбище, когда хоронили маму. Аля тогда приехала с мужем, детей они с собой не взяли – Глаше был год от роду, Вадику – пять. С тех пор Алевтина больше не приезжала, она была слишком занята домом и детьми, чтобы навещать отца, но писала и звонила ему регулярно, а Ираида, хоть и жила почти рядом, но не приезжала вовсе, и Лев Иосифович затосковал всерьёз. Снова начались проблемы с сердцем, а тут одна из зим выдалась ещё и чересчур ветреной и сырой. Он простудился, не долечился, и в апреле, когда вся земля праздновала весну, вдруг слёг – и больше не встал, сгорел за два дня. Настолько быстро и нежданно, что Рена ему даже врача не успела вызвать, думали, отлежится, не первый раз, с ним так уже было, а он – вон что! Не сдюжил в этот раз.