Елена Соколова – Я тебя никому не отдам (страница 10)
Зоя и Глаша примолкли.
– Мам, – проговорила, наконец, Глаша, – ты не плачь, ну мам… Ты просто скажи, что не так… я же вижу, что не так, тебе что-то не нравится, ну скажи – что? Почему туда нельзя? Или что – никуда нельзя? А что тогда? Я же не могу тут жить остаться. Ну, хорошо, ты не хочешь на съёмную квартиру, а мне? Мне куда деваться? Ты уехать можешь, но я-то не могу пока никуда из города, мне-то здесь надо быть… ну объясни ты толком, в чём дело…
Аля высморкалась, вытерла слёзы. На дочь она не смотрела – только на Зою.
– Там, в этом доме вашем, моя сестра живет. Родная. Над вами, над вашей квартирой, вот прямо этажом выше. Она меня старше на двадцать лет. Мы с похорон папы не виделись. Я же там до сих пор прописана. Она меня выжить оттуда хотела, хотя родители квартиру пополам между нами поделили. А она хотела всю себе, и мне не могла простить, что я родилась. А я разве виновата? Я же не просила!…
И тут она разрыдалась снова. Упала ничком в подушку на кровати, на которой сидела, и рыдала в голос, вздрагивая всем телом, а Зоя с Глашей сидели как пришибленные, не говоря ни слова. Глаша дёрнулась было, но Зоя поймала её за руку и помотала головой.
– Нет-нет, – тихо и быстро заговорила она, прижимая палец к губам, – не надо, пусть выплачется, видишь, сколько накопилось за эти годы… пусть это уйдёт, не трогай, не мешай…
– Вы знаете, о ком она говорит? – прошептала ей на ухо Глаша.
Зоя покивала.
– Знаю. Ираида. Ираида Львовна – гроза подъезда. Ужас, летящий на крыльях ночи.
– Она такая плохая? – изумлённо округлила глаза девушка.
– Она хуже, – убеждённо припечатала Зоя. – Что бы о ней ни сказали, будь уверена – она хуже. Это всё, что я могу тебе сказать – если в двух словах.
– А если не в двух?
Зоя вздохнула.
– Тогда это будет учебник по психиатрии. Очень толстый. И слёзы твоей мамы сейчас – самое наглядное тому подтверждение.
Они замолчали. Прошло минут пятнадцать, может быть, двадцать. Рыдания Али постепенно стихали, скоро она уже не плакала, а только бессильно всхлипывала изредка. Но Зоя всё равно не позволяла Глаше дотронуться до матери или заговорить с ней.
– Нет, – сказала она ей тихо, – пусть сама. Она сама должна успокоиться и заговорить.
– Но когда?…
– Когда успокоится – тогда и заговорит. Не беспокой её.
– Но мы…
– А мы подождём. Налей пока чаю, съешь что-нибудь. Она быстрее отойдёт, если вокруг будет обычная суета.
Зоя оказалась права. Как только зазвякали ложки, Алевтина выпрямилась и робко, дрожащим голосом, произнесла, словно стесняясь своих слов:
– А мне нальёте?
И созналась, тоже как ребёнок:
– Пить хочу.
Зоя улыбнулась. Глаша зазвякала ещё одним стаканом.
– Мам, вот. Тебе сахар? Вот, шоколадку будешь?
– Ну что ты мне как маленькой… – начала Аля, и вдруг рассмеялась. – А, ладно, я и впрямь, как дитя… разревелась тут. Простите. Только история уж слишком больная. Мама с папой ведь и умерли из-за неё в итоге. Я уехала к мужу, а они – к родственнице, в деревню, на постой. А папа – сердечник и после больницы ещё, после приступа. Я до сих пор себе простить не могу, что не приезжала к нему, когда он один остался. Но он писал, что всё в порядке, и тётя Рена тоже писала, что всё хорошо, я и верила. Да и ты, – она указала на Глашу, – ты тогда родилась, и Вадим был ещё мал, оставить вас не на кого было. У Олега в то время бизнеса крутого, как потом образовался, не было, мы с ним работали как все. С девяти до шести, и платили не ахти, только на квартиру и еду, на одежду выкраивали с трудом, так что не покатаешься по другим городам особо.
– А почему вы просто не разделили её, в смысле, не разъехались? Можно же было выкупить как-то, обменять…
– Долго объяснять, дочь. Она, думаю, до последнего надеялась, что родит, мама же меня почти в сорок родила. Потом надеялась, что я пропала, умерла. Я же о себе знать не давала.
– Почему?
– Потому что она приняла бы это как слабость. Я и так чувствовала себя на коне. Я её младше на двадцать лет. Двое детей. Муж – порядочный человек, и состоятельный, вдобавок. Даже когда мы расстались, с новой женой, с Лёлей, у нас вышло полное понимание. А Ираида так себя повела, что сама мне дорогу отрезала к примирению, ведь если бы я пришла первая, она моментально начала бы мне руки крутить. Сначала бы выведала всё, а потом началось бы. Так бы и говорила – у тебя, мол, всё, а у меня – ничего. Отдай квартиру мне. А я её потом твоим детям завещаю.
– Ну и завещала бы.
– Это Ираида. Ей верить – себя не уважать. Она бы завещание на следующий день переписала, никому не говоря.
– Мама! – Глаша укоризненно покачала головой, а Зоя рассмеялась.
– Твоя мать совершенно права. Я эту тётку знаю не слишком давно, но она именно такая. – И сделав выразительную паузу, добавила. – И даже хуже!
Тут рассмеялась уже и Глаша, и следом за ней – Аля.
Зоя внезапно хлопнула по столу ладонью.
– Кстати, о Лёле! Она предлагала мне работу. Она серьёзная девушка? Можно ей верить?
Аля горячо закивала.
– Лёля – чудо! Я ведь… – она осеклась, потом махнула рукой, пропадай мол, всё, и договорила. – Я ведь в тот вечер, когда она приезжала, просила её, если что, за Глашей присмотреть. Она мне на кресте поклялась…
Глаша так и подскочила.
– Да ты чего! Правда?! А я ведь тоже, и в тот же вечер!.. Она же от тебя поехала домой и попала в пробку, заночевать решила у нас в городе и к нам приехала, представляешь?! И меня вызвала как массажистку, и я её попросила, если что, чтобы она тебя оберегала. И обещала ей письмо написать.
– Какое письмо? – у Али в голосе звучало потрясение, она смотрела на Глашу так, словно та только что свалилась ей с Луны прямо под ноги.
– Ну, я же не могла ей про ребёнка там рассказывать, и по телефону не хотела… И вообще, я же хотела сначала тебе всё рассказать… я сказала, что я ей письмо напишу, от руки, и всё объясню. И она мне тоже, на кресте… у неё такой странный крестик, мне показалось, он волшебный. Ну, в смысле, он такой старинный, как из сказки… такие, наверно, у колдуний бывают…
– У колдуний крестов не бывает, – улыбнулась Зоя. – Они же нехристи, наверное.
– А он и не похож на обычный. Он… как будто из совсем древних времен.
– Соглашусь с тобой, – Аля нежно обняла дочь за плечи. – А вам, Зоечка, скажу – если Лёля вам предлагала работу, будьте уверены, это вполне серьёзно. Она строитель, она профи, она умна и проницательна. И очень отважна. Бог таких любит. Если вы хотите покончить с вашим этим борделем, развязаться с ним – вам стоит поехать с нами.
– С вами? Куда?
– К нам, в Н-ск. Ну, где мой бывший муж и Лёля сейчас живут. Поедем все вместе, втроём.
Глаша всплеснула руками.
– Мам, ты что, не слышала меня? Я же сказала, я не могу…
– Твой отец ребёнка поймёт, я думаю, и потом ты уволишься, и уедем. Разве ты не можешь взять отпуск, ты же не можешь работать… – она помедлила, – по своей… ммм… параллельной специальности?
– Работать тем, что вы называете «ммм», она не сможет, – вмешалась Зоя. – Но и уехать – тоже. У неё есть официальный профиль – массажист, с ней заключён трудовой договор. И отпуск у неё не раньше мая, график уже подписан. За свой счёт дни она взять может, но пока чисто теоретически. Я-то подпишу, но надо мной есть ещё начальство. Оно может возражать. Поэтому ей надо быть здесь и надо где-то жить. В больнице она жить не может. Ираида ваша её не знает, и если Глаша не будет таскаться к ней, и будет держать язык за зубами, то и не узнает. К тому же, это временный вариант, всё равно надо будет искать что-то понадёжнее.
Аля нахмурилась.
– Но почему? Почему?
– Есть свои правила. Их нарушать нельзя. Она нарушила. Дважды. Если она сейчас исчезнет до того, как её отпустят, по согласованию, официально – она будет считаться нарушившей трижды. Это карается. Иногда смертью. Я не шучу.
Повисла тишина. Аля сидела с белыми, как бумага, губами. Она даже говорить не могла, только рот открывала, словно рыба, выброшенная на песок, и судорожно хватала воздух. Глаша прижалась к её плечу. Зоя встала, прошлась по палате, откашлялась.
– Алевтина, послушайте. У меня есть союзники. Они достаточно могущественны, чтобы справиться с ситуацией, но вы должны слушать меня беспрекословно. Обе. Вы вызываете Лёлю и уезжаете с ней. Глаша сидит здесь, в больнице. Тихо, аки мышь. Я занимаюсь тем, что выясняю, как её вызволить. Это всё. Теперь берём себя в руки, утираем слёзы, говорим друг другу «до свидания» и расходимся в разные стороны. Глаша остается здесь, в больнице, я везу вас домой.
Аля испуганно смотрела на Зою снизу вверх.
– А если заявить, ну в органы… правоохранительные… они же…
– Вы хотите на тот свет вместе с дочерью? И ещё меня прихватить? Тогда я вот прямо сейчас выхожу и валю до ближайшего аэропорта. И лечу первым же самолётом в первом же попавшемся направлении. И отправляю откуда-нибудь по почте заявление об увольнении по собственному желанию. И даже отказываюсь от денег, даже если они мне и полагаются. А вы идите. Куда хотите. Хоть к ментам, хоть в ФСБ. Но тогда проще открыть окно, обняться, и вдвоём – вниз. Прямо сейчас. Хотите?
Аля затрясла головой.
– Но почему я не могу остаться здесь до завтра, до вечера? Палата же оплачена. Я позвоню Лёле, она приедет сюда за мной. Я боюсь, что…
Зоя прервала её.