Елена Соколова – Я тебя никому не отдам (страница 7)

Лев Иосифович быстро пошел вверх по служебной лестнице, и хотя недалеко уже было то время, когда евреев стали не любить почти в открытую, его военное прошлое и личные качества – принципиальность, храбрость и острый ум – снискали ему и уважение, и симпатию. К тому же он был широко образован и профессионал в своем деле, а такие люди были очень востребованы после войны. Врагов у него от этого не уменьшилось, а только приросло в количестве, но он умело вел себя с ними и не подставлял под их челюсти свои слабые места. Марию Михайловну он боготворил, потакал ей во всём и баловал нещадно. Дочь, которую не сложилось назвать именем крылатой вестницы греческих богов, была копией матери и оттого тоже божеством. У них была квартира – двухкомнатная, но большая, в центре города, царская роскошь по тем временам, и дача за городом, небольшой деревянный домик, похожий на рыбацкую хижину. Стоял он прямо на берегу, на взгорке, поросшем деревьями, в затишке, и был хоть и не двухэтажным, но с вполне прилично обустроенной мансардой, площадью равной всему периметру дома. Два её окна выходили на море и ещё два смотрели на поленницу и заросли жасмина с бузиной на заднем дворе. Ездили они на дачу на новеньком «Москвиче», потом пересели на «Волгу».

«Волгу», Газ-21, Ираида особенно любила. Машина была как огромный зверь из сказки: светло-голубая, круглобокая и переднее сиденье – будто диван. Когда папа с мамой брали дочь в дальние поездки, часть вещей складывали между сиденьями на пол, на коврики, вровень с подушками заднего сиденья, и получалась такая будто бы люлька, с двумя мягкими спинками. Задние двери автомобиля запирались кнопками-столбиками, чтобы не дай Бог не открылись случайно – папа каждый раз проверял их собственноручно! – потом к одной пристраивали пару больших подушек, стелили одеяло и одну маленькую подушку-думку бросали в ноги. Ираида укладывалась навзничь на эту импровизированную лежанку, ставила ноги на подушечку, а потом запрокидывала голову назад и смотрела наружу, в окно, в необъятную высь, где плыли облака – иногда медленно, иногда даже быстрее хода машины, и где, если посильнее выгнуться, можно было увидеть верхушки деревьев по ту сторону дороги. Когда шея затекала, она начинала смотреть в окно напротив или на маму, как она разговаривает с папой, или садилась ровно посередине и уперев подбородок в сложенные на спинке переднего сиденья руки, жадно вглядывалась в несущийся им навстречу пейзаж.

Всё это кончилось, когда родилась Аля. В год накануне её рождения отцу предложили квартиру, четырёхкомнатную, в не так давно построенном доме на одной из окраин. Город разрастался, вчерашние пригороды поглощались городскими кварталами. Отец утешал расстроенную Ираиду, говорил, что скоро эта глушь, как она выражается, станет частью центральных районов, а сейчас им очень нужно переехать. Там и жилая площадь больше, и дом новый, и комнат целых четыре. У неё будет больше места, они выделят ей самую большую комнату с балконом; а под окнами, где сейчас пустырь, будет потом роскошный парк с прудами и дорожками, и к ней будут приезжать друзья, и будут восхищаться, и даже, хоть и нехорошо это, но будут ей завидовать. И в парке будут площадки для волейбола и для тенниса, и футбольное поле. И где-нибудь рядом обязательно будет кафе, летнее, с тентами над столиками, с мороженым в вазочках и лимонадом. И может быть, там будут подавать вино или варить кофе – как в иностранных фильмах, которые она смотрит; и она, Ираида, тоже будет сидеть за столиком, в легком летнем полосатом платье и рядом с ней, на плетеном стуле, будет лежать шляпка с такой же полосатой лентой и легкие летние перчатки. И она обязательно встретит своего принца.

– На белом коне? – прищурилась тогда смешливо дочь.

– Может, и на белом, – задумчиво протянул отец, – а может, на чёрном. А может быть, это будет не конь. А например, чёрная «Волга».

– С государственными номерами?6

– Какая разница? – похлопал её по плечу Лев Иосифович. – Был бы человек хороший.

Он так расписывал это неслучившееся, это возможное грядущее будущее, что Ираида вдруг от всего сердца уверилась, что всё это и вправду только для неё, и что квартира эта четырёхкомнатная, и машина и дача – всё это останется и достанется ей одной. И она утёрла слезы и согласилась, и начала собирать вещи для переезда.

Первым разочарованием стала новость, что не удастся сохранить дачу, вторым – что отец переходит на другую работу, совсем рядом с новой квартирой, и поэтому собирается отказаться от машины. Потеря дачи опечалила её не сильно, но вот машина! Для Ираиды это была её колыбель, её дом на колесах, её убежище. Когда они ездили в лес за грибами, на неделю или даже больше, родители ночевали в палатке, но для Ираиды всегда сооружали спальню в «Волге» – раскладывали переднее сиденье, и получалась огромная тахта. И машина превращалась в дом – многооконный, застывший в середине тёмной чащи, озарённой скудным пламенем костерка.

Она проплакала неделю. Она почти не ела и не отвечала на расспросы, понимая, впрочем, что это бесполезно, ибо родителями всё решено. И она смирилась, но с того момента приняла для себя как данность, как факт, железно и железобетонно, что эта квартира – только её и ничья больше. Она определила для себя, что родители просто не хотят ей об этом говорить, но даже простая логика указывала на подобный расклад. Машина ведь ей ни к чему, она не хочет учиться её водить, это обременительно, да и дача – груз ещё тот. Ею беспрерывно надо заниматься, там же всё время что-то портится и ломается – ветра с моря безжалостны, соль разъедает железо, там слишком часто холодно и сыро, и назвать этот дом райским уголком можно разве что пару месяцев в году. К тому же на носу был день её рождения, двадцатилетие, и она подумала, что это действительно, может быть как бы подарком для неё, поэтому они, наверное, и не говорят ей заранее. И ещё подумала, что действительно ведь она может теперь уже скоро выйти замуж, а вдруг жених будет без чёрной «Волги» и квартиры – перспективные и умные, как правило, всегда бессребреники в начале карьеры – и надо же им будет тогда где-то жить, не снимать же им.

Они переехали. Прошел месяц, потом другой – оба в неустанных домашних хлопотах, а потом мама Ираиды стала вдруг стремительно поправляться. Ещё месяц, и дочери стало понятно – мама беременна. В сорок лет! Это было почти безумие!

– Вам же говорили, что этого не будет, – кричала она на кухне отцу. – Вам же говорили, что это невозможно, что это сложно!

Лев Иосифович пристально смотрел в чашку с чаем. Долго смотрел. Потом ответил:

– Видишь ли, дочь, природа любит сложные задачи. А невозможные – ещё больше. Вот и озадачила нас всех.

– Но это опасно!

– Жизнь и так опасна, – пожал плечами отец. – Ты села в машину – можешь разбиться, вышла на улицу – можешь попасть под машину. Ты можешь умереть, даже сидя дома на диване, да что там сидя – лёжа, во сне! Нет ни одного человека на земле у кого была бы гарантия, что он непременно проживёт следующие пять минут. Я только одного понять не могу – ты не рада за нас? У тебя есть какие-то возражения?

Ираида замолкла. Что она могла сказать? Что она считает всю эту квартиру своей собственностью? Что она не желает ни с кем делиться тем, что ей принадлежит? Что она была уверена и за эти годы намертво убедила себя, что она единственная дочь и всегда будет ею, и что всё, чем владеют её папа и мама, однажды достанется ей и только ей?

Она не могла произнести это вслух. Пока не могла. Но настал день – и это случилось. И это стало началом конца их семьи.

В оправдание Ираиде следовало заметить, что её эгоистические взгляды на жизнь и недвижимость взялись, разумеется, не с потолка. Их, так или иначе, взрастили её родители – неумным и неуёмным балованьем, неумением ограничивать её требования и желания, нежеланием наказывать за провинности и стремлением обезопасить дочь от максимального количества проблем. Она привыкла, что всё для неё и ради неё – почему она должна была вдруг от этого отказаться? Они даже не сочли необходимым – хотя бы для приличия – поставить её в известность об истинных причинах переезда. Они затеяли это, уже зная, что Мария Михайловна в положении, на пятой или шестой неделе её беременности; по сути, они солгали дочери о своих намерениях – а ведь они касались не только их, но и её. Машина, дача – всё было продано, чтобы покрыть разницу в стоимости квартир, по возможности, не влезая в долги. А ведь Ираиде было не пять лет – двадцать! Взрослый человек. Ну, хорошо, она молода и всё равно на родительском иждивении, пока учится и не замужем, но обманывать-то зачем? Они боялись её реакции, боялись её обид и слёз, но всё равно получили их – в итоге. А в отместку она заставила плакать сначала их, а потом и других людей, вовсе не повинных в том, что кто-то когда-то обманул её саму.

Насмешкой судьбы выглядело то, что Аля родилась, когда Ираиде исполнилось двадцать, столько же, сколько было их матери, когда она родила её, Ираиду. Тогда двадцатилетней Маше на руки лег младенец, которого нужно было растить, купать, кормить, и так далее; теперь спустя те же двадцать лет, её дочери легла на руки почти та же тяжесть. Младенец хоть и не был её собственным, но принадлежал и ей тоже, и поскольку её мать была и менее здорова, чем двадцать лет назад, и гораздо более востребована на работе (уже не просто учитель, но завуч, без пяти минут директор школы!) – Ираиде, воленс-ноленс7, пришлось частично взять на себя уход за малышом. Пора беззаботного порхания пришла к концу, а ведь у неё в полном расцвете были и она сама, и учеба, и любовные романы.