Елена Соколова – Я тебя никому не отдам (страница 6)

– По скайпу?

– Наверное… нет, думаю, по телефону, ну или может, в наушниках была, она их иногда вообще не снимала, так по дому и ходила – убирает, стирает, или пишет что-то, а наушники на голове…

– Почему ты так решил? – заинтересовался Сергей Афанасьевич.

– Потому что только её голос был слышен… и она всё время повторяла «божество», «божество моё». Женщину-то она вряд ли стала бы так величать, вот я и подумал – тут что-то личное… а когда мужика божеством зовут, так тут только драма… а как иначе?

– Может, сама с собой говорила? Знаешь, некоторые так делают.

– Может и так. Тогда тем более – драма…

Сергей Афанасьевич взглянул на Николая с уважением. «Надо же, вроде смотришь, хабал хабалом, а вот, поди ж ты, такой такт, такая чувствительность!»

Лида смотрела изумлённо и, кажется, думала о том же. Николай вновь попал в яблочко, она знала, что психологи и впрямь рекомендовали этот метод для выхода из депрессивных и стрессовых состояний, правда, они рекомендовали выговариваться вслух перед зеркалом, но в основном, потому что так было легче. Не всем удавалось представить себе собеседника воображаемого, не у всех хватало мужества завести такую беседу, ведь говорить-то следовало в голос. Чем-то данная процедура напоминала разучивание роли актёром, своего рода репетицию, только на дому и экспромтом, по не написанному ещё никем сценарию, но не всем дарован актёрский талант, а здесь – увы! – здесь он был категорически необходим. И кроме того, моменты входа и выхода из роли были особенно щекотливы. Зеркало помогало снять страх выглядеть безумцем, ты разговаривал со своим отражением, с человеком в зеркале, он был и тобой, и посторонним тебе одновременно. Ты мог доверить ему всё, что угодно, и он никогда тебя не подвел бы. Он знал тебя, он понимал тебя, он был терпелив с тобой. И он был рядом всегда, когда бы ты ни пожелал.

Лида знала этот метод, потому что сама им пользовалась в хвост и в гриву, ей не требовалось зеркало. Но здесь таилась опасность. Зеркало всё же отъединяло вас от вашего воображения, служило ему ограничителем. Оно было как ворота: вошёл-вышел, и, как канатом, привязывало к обычной реальности. Если вы снимали ограничитель – вас более не связывало ничто. Даже необходимость вернуться могла в один момент перестать быть таковой. Лидино здравомыслие спасало её пока, но не всем от рождения дарована столь прочная основа.

Вообще стоило признать, что если бы не помощь Сергея Афанасьевича, кто знает, выдержало бы Лидино здравомыслие всё, что последовало за смертью Светланы. Особенно тяжёлым был первый месяц или даже два. Потом в ноябре Ираида Львовна устроила нечто вроде памятного ужина, в день смерти Петра Ивановича, и позвала к себе, в отремонтированную квартиру, соседей по дому, немного, человек десять или двенадцать. Лиду она тоже пригласила. И Николая. И Сергея Афанасьевича. Чем она руководствовалась при этом – сложно сказать. Это было как если бы убийца не просто пришёл на похороны своей жертвы, а пришёл, признался бы во всеуслышание, а потом ещё и затеял отмечать эту дату и позвал бы всех родных и близких покойной в ресторан, на торжество – выпить и закусить. Николай не пошел – во избежание.

– Не поручусь за себя, – повинился он Лиде, – трезвый ещё молчу, да и не живу здесь почти, но если наберусь, могу ей и рыло начистить. Не хочу из-за этой жабы себе неприятностей. Руки об неё марать…

– Я тоже не хочу идти, – сморщилась в ответ Лида. – Хотя… если Сергей Афанасьевич примет приглашение, придется и мне, не бросать же его под танки.

Сергей Афанасьевич приглашение не принял, отговорился делами. Лида поблагодарила его и мысленно, и устно, и осталась в тот вечер в музее, бумаги разбирать.

И вот теперь, тридцать первого декабря, в канун самой волшебной и любимой всеми ночи, она стояла в дверях своей квартиры и с тихой ненавистью, спрятанной в углах плотно сжатого рта, смотрела на густо накрашенное пугало в атласном халате, щедро обсыпанное пудрой и облитое чем-то сладким до тошноты. То ли Нина Риччи, то ли Амариж Живанши… Жесть.

В действительности Лида спокойно относилась к сладким ароматам, некоторые ей даже нравились, особенно ванильные, или те, где в шлейфе, в послевкусии, пушисто переливались сандал и бобы тонка, это сочетание почему-то приводило ей на ум сладкие ночи тропиков. Она не была никогда в тех краях – но, когда читала описания путешественников или писателей, видела перед собой их словно воочию. И если уж честно, она порой подумывала купить себе Нину Риччи, ту старую, 1987 года выпуска, в потрясающем своей изысканно-лаконичной роскошью флаконе от Рене Лалика. Она даже задумывалась про Амариж, для которого его творец, Доминик Ропьон5, собрал какой-то воистину запредельный сад, но она была крайне требовательна к соблюдению своих личных границ, а Ираида Львовна в последнее время очень настойчиво на них покушалась. Так что жесть относилась в данном случае к количеству, а не качеству.

– Чем обязана? – холодно процедила Лида.

Ираида Львовна качнула залаченным начёсом. Сладко-удушливое облако вокруг неё тоже всколыхнулось и раздалось в боках. Лида закашлялась.

– Простыли? – осведомилась величественно Ираида, отступая назад.

Лида воодушевилась, заметив её движение, и кашлянула ещё раз, и ещё. И даже согнулась немного, приложив на всякий случай руку к груди. Ираида Львовна отошла чуть дальше.

– Грудь болит, – объяснила невпопад Лида. – Продуло. Вы что хотели?

– Уже ничего, – поспешно отказалась Ираида. – В другой раз зайду. Выздоравливайте. С Новым Годом вас.

И пошла к себе наверх. Лида проводила её взглядом.

«Неужели дружить решила, после того, что случилось? Совесть проснулась? Ну да, у неё же никого. Мужа в могилу свела, детей нет, сестра неизвестно где. Интересно, а где она? Спросить, что ли?»

Подумала, и тут же передумала. Закрыла входную дверь и отправилась на кухню, выпить чаю. Горло и впрямь першило – то ли нанюхалась Ираидиных духов, то ли простыла-таки где-то. Потом спрошу, решила она. Квартира, интересно, только её, или сестра до сих пор прописана? Как тогда уехала – так больше и не появлялась. Жива ли? Ведь даже и это неизвестно.

Самым интересным было то, что в последние годы и сама Ираида не знала – жива ли её сестра? Она успокаивала себя тем, что плохие вести имеют шустрые ноги и если бы и впрямь что случилось, она бы узнала, так или иначе. Этим она оправдывала свое бездействие и нелюбопытство, хотя объяснялось всё проще пареной репы – ей было совершенно невыгодно разыскивать сестру и ворошить тему с разделом квартиры. Она знала, что у Алевтины дети, понимала, что они могут претендовать на долю матери, она прекрасно отдавала себе отчёт, что поскольку у неё самой нет прямых наследников, квартира, в любом случае, достанется или сестре или её отпрыскам. Она не могла разменять или продать квартиру без сестры, но и не желала этого делать, хотя, возможно, следовало бы; тогда у неё появилась бы своя «собственная собственность», которую можно было дальше отписать кому угодно – хоть кошачьему приюту. Но Ираида Львовна не пожелала продать или разменять квартиру даже когда умер Петр Иванович и у неё стало хуже с финансами. А не желала она этого, ибо тогда все бы узнали, что квартира до сих пор принадлежит обеим сестрам, а не только одной Ираиде. Тот скандал, на который она вывела Алевтину на похоронах отца, имел целью рассориться с сестрой раз и навсегда, чтобы она более не появлялась в городе. Ираида Львовна хотела выставить Алю корыстной злоумышленницей, однако перегнула палку и теперь не могла сделать ничего с квартирой без того, чтобы не пойти на поклон к сестре. Примирение было делом невозможным, при одной мысли об этом её охватывало бешенство и всё, что оставалось, это жить и ждать – вдруг судьба повернется к ней, Ираиде, светлой стороной.

Никто не знал, не гадал и не ведал, да и Ираида никогда и никому не призналась бы, как не признавалась и самой себе: «девочка-веточка» погибла потому, что её затравила она, Ираида, и затравила намеренно, ибо Светлана очень была похожа на Алевтину. У обеих были фигурки хрупкие, изящные; и волосы густые, тёмные у одной и светлые у другой, у обеих – красота неброская, но милая сердцу, из тех, что долго помнится. И характеры у них были схожи. Эту схожесть, это сродство и подметила Ираида Львовна, а подметив, возненавидела Светлану. Она не могла причинить зло самому чёрному своему недругу, но она могла вредить его повтору, двойнику, приведённому судьбой. Так в прошлые века делали кукол из тряпок или воска, давали им имена своих врагов и втыкали в них иглы и ножи, веря, что тем самым убивают и человека, которого изображала кукла.

Ираида Львовна хотела извести Свету, потому что не могла проделать этого с Алей. Со Светланой она преуспела, но истинной цели своей не достигла. Алевтина осталась недоступна. Пока Ираида не знала где её сестра и что с ней, она вольна была считать её мёртвой, но тогда ей следовало ждать прихода Алиных детей как непрошеных гостей и захватчиков. Она не хотела этого. Она желала им смерти.

3. Ири и Аля. История сестёр

Аля, сестра Ираиды, родилась в год её двадцатилетия. Разница в возрасте между девочками была колоссальной, и возможно, вы воскликнете «Да как же, да зачем же?!», но разгадка крылась в том, что этого не ожидал никто, и менее всего – сама Мария Михайловна, мать Али и Ираиды. Она стала Сарой из библейских историй, родившей в возрасте, когда у неё, как элегантно это было определено, «уже прекратилось обыкновенное женское». Марии Михайловне, правда, климакс ещё и не маячил, но за плечами у неё были военные годы – трудные, голодные и смертельно опасные, была послевоенная разруха, тяжкий труд, и сложные первые роды. Сложными они, кстати, были настолько, что врачи, как один, рекомендовали не пытаться повторить процесс. И добавляли, что «неизвестно, до родов дойдет ли, выносить ведь ещё надо…» – и сочувственно качали головами. Так что Мария Михайловна с мужем жили в полной уверенности, что Ираида-Ири, балованная и желанная, станет ещё и единственной. Муж Марии не видел в том беды, он любил жену до самозабвения. На фронт в сорок первом он ушёл в двадцать один год, ушёл женихом, и Маша ждала его, ждала всю войну и дождалась. Их обоих ранило, и не по одному разу: его – на передовой, её – в тылу, но оба выжили и встретились, наконец, осенью сорок пятого. Поженились, а через два года появилась на свет Ирочка, Ираида Львовна. Девочку, на самом деле, хотели назвать Иридой, но заведующая ЗАГСом нахмурилась и сказала, что таких имён не бывает. Ираида ей тоже не понравилась, но новоиспечённый отец возмутился и сказал, что так звали его бабушку, мать его матери, и что это старинное имя, да, оно еврейское, ну так и что, евреи не люди, что ли? И сам он, Лев Иосифович, еврей, и воевал, и голодал, и грудь в орденах. А грудь у него и впрямь была как иконостас, у Маши, когда он надевал все свои награды, аж глаза слезились. Заведующая сдалась, и записала девочку Ираидой.