Елена Соколова – По кромке зла (страница 14)
– Ну… да.
– Ну вот. То есть другими словами, мы про наш бизнес, который насквозь личный, и построен на личностях, на их интересах и желаниях, заявляем, что это просто бизнес, в котором нет ничего личного. И требуем, чтобы всё личное у работников салона оставалось за порогом. А лучше, чтобы его вообще не было. А если оно появляется – мы этих работников наказываем. За нарушение правил. То есть, мы требуем, чтобы не было ничего личного там, где это невозможно в принципе. Там, где бизнес построен на самом глубоко личном, интимном. Поэтому она так про нас и сказала.
– А что, мы не так что-то делаем?
– Нет, Костенька, мы всё правильно делаем. Потому что мы не хотим навредить ни личным делам клиентов, ни лично себе. И если мы не будем так делать, то может случиться что-нибудь неприятное – падение доходов, например. И наших, и там, повыше, – она ткнула пальцем в потолок. – А если упадут доходы, или, упаси Боже, информация какая-то уйдёт, куда не надо, тогда…
– Мы будем списаны в расходы, – в тон ей промурлыкал зашедший в кабинет мужчина в деловом костюме, строгость которого оттенялась ярко-синим широким галстуком, похожим на шейный платок. – Выйди, парень, сделай милость.
Бритоголовый насупился, покосился на собеседницу. Та повела глазами в сторону двери, как бы подтверждая приказ, и атлет покорно вышел из кабинета. Мужчина проследил за ним взглядом и повернулся к женщине.
– Вы не пугайте так парня, Зоечка. Эта дама для Глаши – нечто вроде тётки, родственница её по мужу, если можно так выразиться; она замужем за бывшим супругом Глашиной мамы. Живёт в другом городе. Здесь и впрямь случайно, нам уже пробили номерок. И машинный, и телефонный. Приезжала в гости, одним днём. Может, им что-то обсудить нужно было, у матери со здоровьем, сами знаете…
– Знаю, – женщина помрачнела, словно вспомнила что-то нехорошее.
– Ну вот, – вошедший взял со стола чашку, повертел в руках, поставил. На безымянном пальце сверкнул тяжёлый золотой перстень. – Вы Глашу тогда поддержали, когда она первый раз нарушила правила. И она отделалась только разговором. Да, неприятным, но её и пальцем не тронули. Вы настояли. Но сейчас ей вклеить – обязательно. За самоуправство. Потому что а – рецидив, и бэ – распоследнее китайское, на будущее. Я не сторонник тяжких последствий, но надо, чтобы дошло, что «вэ» уже не будет. Она тут любимица общая – поэтому её и заносит… иногда. Но мы ведь все такие, разве нет?
Он прищурился. Женщина помрачнела.
– Спасибо, что напомнил. Поговорю с ней, если позволишь. Надеюсь, это я заслужила?
Она встала, резко отшвырнула стул и направилась к двери.
– Не злись, девочка, – усмехнулся ей в спину вошедший. – Это ты заслужила. Ты ведь выучила свой урок с первого раза. Просто помоги ей остановиться.
Когда Лёля вошла в кофейню на первом этаже, налево от ресепшн, Глаша уже сидела у окна, за маленьким круглым столиком на толстой витой ноге-треноге. Столешница была сделана под оникс, кремово-коричневый, как пенка от каппуччино, с ржаво-золотистыми прожилками. Окно с непрозрачными толстыми стеклами ярко-голубого оттенка, удивительным образом гармонировало с основными цветами – белым, оранжевым и шоколадным. Но если белый не имел переходов, а шоколад был, однозначно, тёмным, то оранжевый варьировался от цвета сочной хурмы и вырви-глаз-апельсинового, до багряно-охряных оттенков опавших листьев. Даже и в эту рань несколько столов были накрыты, словно для банкета. Салфетки около приборов были льняными, и не белыми, а природного оттенка – серовато-золотистыми; тот же оттенок сохранялся в ложках, ножах и вилках – цвет полустершейся позолоты. Стаканы для воды походили на сталактиты и казались выточенными из камня, потому что сделаны были из стекла, схожего с оконным – такие же голубые и непрозрачные; бокалы под вино и стопки под водку, напротив, были словно слеплены из снежинок. Их стекло было обычным, но резьба покрывала его так густо, что казалось, узоры просто висят в воздухе, как паутина.
«На заказ делали, – мелькнуло у Лёли. – Всё на заказ. Явно. Здесь кто-то очень от души потрудился. Не просто за бабки, а именно душу вложил. Классно. Узнать бы кто. Я бы к себе такого человечка взяла с наслаждением. Мне такого умельца очень не хватает».
Завтрак ждал её на столе. Глаша взяла себе только кофе.
– Возьми рогалик, – предложила Лёля, садясь напротив. – Голодная ведь.
– Переживу, – отмахнулась девушка. – Лучше поговорим. Время не ждёт. Вы хотели меня видеть? Зачем? И причём тут мама?
– Я поклялась ей позаботиться о тебе. Если что.
– Что – если что?
– Не знаю. Она не сказала. Сказала – если что, позаботься. Не отец, не Вадик. Ты. То есть, я. Я поклялась. Вот на этом.
Она вытащила крестик из-за воротника. Глаша расширила глаза.
– Какой странный.
– Он очень старый, Гланя. Очень. Он уж стёртый весь. Но …работает…
Глаша подалась вперед, стараясь разглядеть крест поближе. Лёля тут же убрала его под свитер.
– Боитесь, что руками хватать буду? – вспылила девушка. – Даже и не собиралась.
Лёля виновато наклонила голову.
– Прости, Глань. Я его никому близко не показываю. Он свет не любит. И глаз не любит. Но – работает, как я уже сказала. Согревает иногда. В прямом смысле. И если на нём поклясться – всё получается. Ну, если, конечно, ты делаешь то, что обещано.
– А если не делаешь?
– Тогда тебе прилетает, да так, что мама не горюй. Мне одного раза хватило, ещё в молодости. И надела я его тогда из понтов, и пообещала – тоже, для блезиру. Ну и получила. До сих пор вспоминать жутко. Мурашки по спине.
– Расскажете как-нибудь?
– Как-нибудь расскажу. Как получится. – Лёля усмехнулась, а за ней заулыбалась и Глаша, оценивая игру слов. – А теперь давай мне свой телефон, в смысле номер, и обещай, что будешь звонить – хотя бы раз в месяц. Контрольно. И если что-то случится с мамой – наберёшь меня незамедлительно. И если с тобой – тоже.
– Всё будет хорошо, тётя Лёля. Не переживайте. Мама хандрит просто.
– За тебя переживает, если точнее.
– А я – за неё. Тёть Лёль, мне надо идти. Вы мне вот здесь адрес почтовый напишите. Я вам лучше письмо пришлю. Словами долго. Здесь – нельзя, а выйти мне сейчас никак, да и вам ехать надо. Я вам напишу лучше. И адрес дайте такой, чтобы ни отцу, ни брату письмо на глаза не попалось. Не хочу.
– Вот и Аля туда же. Ты позаботься, а им – ни слова. Тогда пиши мне до востребования.
Лёля взяла протянутый ей крошечный блокнотик, написала свой номер телефона, адрес почты. Потом вырвала чистый листочек, нацелилась ручкой:
– Слушаю. Твой номер.
Глаша продиктовала семь цифр. Лёля подняла глаза изумлённо. Глаша ткнула ноготком в номер Лёли.
– Тот же? – переспросила Лёля, имея в виду код сотового оператора.
Глаша кивнула.
– Тёть Лёль, я хочу попросить вас. Поклянитесь и мне. На крестике вашем. Если что – вы маму не оставите. Вы ей помогать будете. И никогда ни отцу, ни Вадиму слова не скажете. Если только сами вспомнят и спросят. Или предложат помочь. Но и тогда – не подпускайте их к ней пожалуйста! Обещайте мне.
– Что?… Что это значит, Глаша?
– Не спрашивайте. Просто пообещайте. Так надо. Все под Богом ходим – так мама сказала. Так и есть. Обещайте мне.
– Но…
– Вы из письма всё узнаете. Я напишу.
Лёля хотела ещё что-то спросить, но кожу на груди начало жечь вдруг, как огнём. Это крестик давал о себе знать. Он не хотел расспросов, он просто хотел дать слово. И она покорно потянула его наверх.
И так же, как несколько часов назад, вытащив, приблизила его к губам и выдохом-шёпотом произнесла:
– Клянусь рабе Божьей Глафире, что не оставлю её мать, рабу Божью, Алевтину, без помощи и призора. Всем, чем смогу, помогу. Всё, что смогу – сделаю. Даю в том слово. Клянусь.
Глаша легко поднялась из-за стола, сжала руку Лёли:
– Помните, вы обещали. Я очень хочу вам верить.
– Это взаимно, девочка. Иди. Я допью кофе и тоже пойду. Пора ехать.
Глаша повернулась, чтобы уйти, но тут Лёля остановила её.
– Один вопрос. Ты не знаешь, кто у вас здесь всё это делал? Я имею в виду дизайн кафе.
– Я не могу ответить на ваш вопрос.
– Не можешь или не знаешь?
– Я не могу…
– Я могу.
Лёля вскинула глаза, Глаша, сильно вздрогнув, обернулась. У неё за спиной стояла женщина, дорого и со вкусом одетая. Ровная спина, горделиво посаженная голова, красивые руки. И ледяная улыбка.
– Глаша, иди в мой кабинет. Подожди там.
– Но у меня сейчас…
– В кабинет. Сейчас. И жди. Понятно?
Глаша скользнула к выходу. Лёля пристально смотрела на незнакомку.
– Кто вы?
– А вы?