Елена Соколова – По кромке зла (страница 15)
– Я тётя Глаши.
– Разве?
– Ну, на самом деле, это псевдоним. Я не помню, как называется новая жена бывшего мужа в отношении дочери. Я была представлена ей как тётя Лёля. И намерена ею оставаться. Тем более, что в определённом отношении, это правда. Мы с её матерью действительно сёстры.
Женщина вопросительно вздернула бровь.
– По несчастью, – со смешком пояснила Лёля. – Муж один и тот же, брак – фуфло. Обе спохватились слишком поздно. Но она тянула дольше, и плюс отягчающие обстоятельства – дети есть, хватки нет. У меня случилось наоборот. Поэтому я здесь, она – на съёмной квартире, а дочь её – здесь, у вас. А вы, кстати, кто?
– А я директор этого салона.
– Ах!
Лёля скорчила очень выразительную гримасу.
– Не обижайте Глашу из-за меня. Я не планировала никаких дворцовых переворотов. Я просто искала место подремать чуток перед дорогой. Но когда меня тут за углом чуть не снёс «Чероки», я подумала, что стою у частного дома и решила отъехать. Проехала вперёд, и увидела вывеску. Название салона я знала, знала, что Глаша тут работает. Решила заехать – совместить приятное с полезным. О вас в интернете отличные отзывы. И о кофе, и о массаже, и о мастерах.
– Глаша должна была стать приятным или полезным?
– Полезным должна была стать информация о том, где можно в радиусе пары километров поспать до утра и нельзя ли прямо здесь. Глаша была лишь возможным бонусом, очень неверным, к слову. Мне повезло трижды. Я получила место для ночлега, встречу с Глашей, и массаж. Если вы скажете, кто вам делал дизайн этого кафе – мне повезет четырежды. Ах, нет, больше. Четырежды – это ночлег, Глаша, массаж и дизайн кафе. Мне бы ещё имя дизайнера.
– Это я. Теперь у вас пять звёзд.
– Одна из них – безымянная. Вы.
– Зоя Михайловна. Можно просто Зоя.
– Мне приятно наше знакомство, но вы меня расстроили.
– Чем?
– У меня нет шансов соблазнить вас хорошей зарплатой.
– В данный момент – да.
– Но мир меняется….
– … и всё возможно. Уезжайте. Скоро семь, народ поедет на работу, опять начнутся пробки.
– Вы правы, Зоя. Не обижайте Глашу.
– Почему вы это сказали?
– Потому что слышала,
– Поезжайте. Мне нравится Глаша. И я не причиню ей зла больше необходимого. Ровной вам дороги.
Она развернулась и в мгновение ока исчезла за дверью невдалеке от столика, на которой висела табличка «STUFF ONLY» – «Только для персонала».
Лёля постояла, сосредоточенно глядя в окно, за которым не было ничего, кроме нежно-голубого сияния, подхватила сумку и пошагала к выходу. Она всё равно ничего больше сделать сейчас не могла. Надо было ехать. Ещё час – и Олег начнет трезвонить. Нет, ей и в самом деле пора.
Она расплатилась на ресепшн за дополнительное время. Девица, уже другая, рыжая в веснушках, но в таком же халатике и с шарфиком на груди, улыбаясь, проводила её до двери. Увидев «Чероки» на том же месте, рядом со своей машиной, Лёля дернула девицу за рукав.
– Простите, а чья это машина?
Легенда была наготове. Если что – скажу, что купить хочу. Желала бы поговорить с хозяином.
Но девица даже глазом не моргнула.
– Это Зои Михайловны машина, – и пояснила, – она директор салона.
– Спасибо, – церемонно подняла ладошку Лёля. – Хорошего дня.
– Взаимно. Приезжайте ещё. Мы всегда вам рады.
И девица захлопнула тяжёлую дверь, оставив Лёльку в утренней морозной темноте, подсвеченной вывеской и огнями фонарей.
«Рай на Окраине» подмигивал ей на прощанье. Лёля подмигнула ему в ответ, отъезжая.
– Мы ещё встретимся… мы обязательно встретимся, – процитировала она любимый с детства фильм, лихо разворачиваясь на парковке. Ворота открылись, она была на свободе и вольна ехать, куда хотела.
Ей хотелось домой. Там ждало её чудесное платье, туфли и шарфик. Тёплый дом, нервный Олег, меланхоличный Вадик. Куча гостей, суета, и память о тех, кто остался здесь. И тяжесть данных ею обещаний, которые следует исполнять.
5. Зоя, Марк и Катя. Истории семьи
Зоя Михайловна в действительности не была Зоей Михайловной. Она была Зои Мехлебовна, имя её не склонялось по падежам. Но поскольку жила её семья не в Аравии, Египте или Израиле, а здесь, в России, то сначала она из Зои (не склоняется) стала привычной всем Зоей, а потом из Мехлебовны – Михайловной. В паспорте, разумеется, оставалось так, как назвали при рождении и как было записано в метрике, но паспорт – это одно, а жизнь – совсем другое, и скоро она сама, протягивая ладошку, заученно произносила «Очень приятно, я – Зоя Михайловна!». Может быть, где-то, поближе к столице, этого не потребовалось бы, но тут, в провинции, лучше было никого не шокировать. От ближневосточных предков Зое перепали бесконечное терпение, наблюдательность, вдумчивость и чувство стиля – лаконично-строгое, но при этом всё равно слегка вычурное и витиеватое. Она пришла в салон как дизайнер, кафе как раз и было частью того заказа, после которого поступило предложение остаться.
Зоя прошла хорошую школу. Окончив институт, она долго неприкаянно слонялась по агентствам. Там она сидела на телефонах, обзванивая клиентов, носилась по типографиям и готовила реквизит для съёмок. Она искала натуру, варила всем кофе и раскладывала «очень нужные всем» бумажки по папкам, куда в итоге лазила потом одна она, потому что остальные предпочитали не усваивать заведенный ею порядок сортировки и распределения, а просто требовать у неё то, что им было необходимо в данный момент.
Потом она попала в группу рекламщиков, которые занимались полиграфическими дизайн-макетами и тут осела надолго. Тут было сложно, нервно, но очень интересно. А главное, здесь Зоя нашла себе наставника, точнее, наставницу – сорокалетнюю Алису, маленькую, круглолицую женщину с вечно припухшими глазами-щелочками. Алиса жила с одним из айтишников, любила выпить, курила, ругалась заковыристо матом и делала офигенные макеты. Она ненавидела своё имя, потому что не походила ни на одну из классических Алис – ни на Лису из «Буратино», ни на Селезнёву, из романов Кира Булычёва. И с Алисой из песни группы «Аквариум» у неё тоже не было ничего общего. Но вариант Алиска ей нравился, может быть, потому что в детстве её дразнили Алиска-Ириска, а своё детство она любила, и часто говорила, что это были самые лучшие годы её жизни. Потом пришли лихие девяностые и счастье кончилось.
Макеты Алиски были просты как пять копеек, контрастны по цветам, лаконичны – и раздражающе привлекательны. Она, в отличие от коллег, никогда не сердилась, если ей говорили, что, мол, не устраивает. Она только просила сказать что именно, и уходила в свой закуток. Проходил час, и на стол критикам ложились пять-шесть новых версий. Парадоксально, но факт – в итоге, чаще всего, выбирался первый, зарубленный было вариант.
Зоя долго пыталась разгадать секрет Алискиных шедевров. Они противоречили всему, чему её учили в институте, но давали ровно тот эффект, который был необходим, эффект вовлечённости. Ты хотел стать участником того, что происходит. Тебе было нужно туда, сейчас, здесь, сразу. Всё было лишним, кроме этого желания. Только оно одно и было важно. Как так выходило, Зоя не понимала. Она долго считала это мистикой – вслед за всеми прочими – пока Алиса не открыла ей тайну.
Оказалось, что в самом начале своей карьеры дизайнера печатной продукции, в те самые девяностые, Алиса какое-то время проработала в подпольной конторе, выпускавшей порнографические журналы. Там креативной команде представлялась полная свобода – но с двумя условиями: а – результат, и бэ – быстро. При этом результат должен был сшибать с ног. Безоговорочно. И не через пять минут, а сразу. И делать тоже нужно было сразу. И быть готовым немедленно всё поменять, если что-то вдруг шло не так. Никаких стилей, правил, подборок цветовых гамм, рассуждений о психологии – только результат, как удар под дых, неоспоримый и незамедлительный.
Школа, с точки зрения морали, была более чем спорной, но учила всерьёз, и Алиса часто повторяла, что благодарна своим учителям. А Зоя, усердно перенимавшая все фишки и секреты, испытывала те же чувства по отношению к Алиске, и была внимательной ученицей, очень талантливой и вдумчивой. А ещё Зоя была великолепным организатором. Она была человеком, который думает «с конца», и это был редкий дар. Люди специально учатся этому – на тренингах, на коучингах, поглощая кучу литературы, а у неё он был врождённым. И открыла ей глаза на саму себя именно Алиска.
– Ты – человек-бритва, – сказала она ей. – Отсекаешь ненужное, выявляешь неправильное. Ты не знаешь как надо, но видишь, как не надо. И у тебя нет рук. Понимаешь?
Зоя посмотрела на свои руки. Алиска засмеялась.
– Люди делятся на творцов, ремесленников и бездарей. Ты – творец. Но не ремесленник. Иногда это совпадает, но чаще – нет. Микеланджело говорил, что создавая статую, он просто берет глыбу и отсекает лишнее. Вот у него – совпадало. Он видел, и он же и отсекал. А у тебя – ты видишь, а отсечь не можешь, потому что руки тебе не даны. И не потому что ты не можешь научиться, а потому что тебе неинтересна вся эта мелкая моторика, я же вижу. Тебе скучно. В современном мире дизайн это скорее сопромат, чем колористика. Это математика и компьютер. А тебе это неинтересно. Ты всё время норовишь через эту кропотливую мелочёвку перепрыгнуть. Ты – сокол, а не жук-ползун. В твоём варианте Микеланджело видит статую, но чтобы отсечь лишнее, он должен протелепатировать другим, тем, которые с лобзиком. Вот они – придут и отпилят, а он проконтролирует глубину отреза, скорость исполнения работы, и начислит зарплату. В нашей сфере такой человек называется креативным директором. Он придумывает проекты, распределяет задания и проверяет выполнение. Вот здесь твой талант видеть, как не надо – очень в жилу. Ибо это упорядочивание хаоса. Администрирование, другими словами. Дар редкий, но в обычной жизни приводит к успеху ещё реже, чем встречается. Потому что в обычной жизни делать карьеру можно, только совершенствуя и демонстрируя как раз то, чего ты не умеешь – технические навыки.