Елена Соколова – По кромке зла (страница 11)

– … и там ей помогают, где она сейчас, ты хотела сказать? – Аля внезапно рассмеялась. – А что, всё возможно. Но чаевые ей, действительно, отваливают порой просто громадные.

– Ты, кажется, гордишься ею? – вылетела из Лёли ещё одна искренняя бестактность.

Алевтина не смутилась, не возмутилась, только улыбнулась светло.

– Я люблю её, Лёль. Она – моя. Какая бы ни была. И она ведь никого не грабит, не убивает. Она не врет, не ворует. Если кого-то она и губит, так только себя. Но тут одно из двух – или остановится сама, или погибнет. Буду насильно останавливать – уйдёт от меня совсем, уедет, переедет. Тогда я и знать не буду, если что плохое случится. Нет уж. Пусть будет так, как есть. В конце концов, у нас в институте была одна. Дочка каких-то крупных чиновных лиц, мама – где-то в сфере культуры, папа – по налоговой части. Девица спала со всем факультетом, без разбору. Просто из любопытства. Бесплатно. Ну или почти – на коньяк, который она любила, кавалерам тратиться всё же приходилось. Думаешь, так лучше? Тут, в этом салоне за ними хоть какой-то присмотр. Кожно-венерический, по меньшей мере.

У Лёли вытянулось лицо. Аля покачала головой.

– Не обращай внимания. Это я себя так успокаиваю. Потому что, иногда – да, хочется её за волосы взять и башкой о стену, и орать дурниной, чтобы прекратила, чтобы бросила, надела «белый верх – чёрный низ», и в институт, за парту. Но знаю – бессмысленно. И посему только и остается, что изобретать парадоксы. По типу названия салона этого.

– А как он называется?

– «Рай на Окраине».

Леля громко фыркнула и чуть не подавилась печеньем. Аля пододвинула ей стакан, где ещё плескался чай. Леля помахала рукой, давая понять, что обошлось.

– Ишь, как завернули! Неоднозначно.

– Скорее, многослойно. Начнем с того, что они и впрямь на окраине. На выезде из города. Там потише, понезаметнее. Места много, аренда дешёвая. Хотя у них наверняка в собственности домик этот. Потом, рай, он ведь, если так можно выразиться, всегда на окраине – на краю мира, вдали от суеты. Ну и наконец, просится ещё мысль о том, что рай можно найти где угодно, даже на обочине, в степи, у чёрта на куличиках – если очень постараться. Такой вот парадокс. И, как видишь, я ими тоже страдаю. А что делать?

– Говорят, парадокс – одна из форм истины.

– Это правда, Лёль.

– Тогда ты всё делаешь правильно. А про здоровье твоё мы ещё поговорим, не обижайся.

Лёля посмотрела на часы.

– Хочешь поехать? На ночь глядя? Оставайся, поедешь утром.

– Не могу. Там Олег уже косточками моими мысленно похрустывает, отсюда слышу. Надо выдвигаться. И пробки там сейчас. Пока до трассы доползу, к полуночи подкатит.

Аля вышла в прихожую, включила свет. Несколько минут они молчали. Лёля сосредоточенно натягивала сапоги, Алевтина смотрела в зеркало.

– Ты меня услышала?

Лёля подняла голову. Алевтина смотрела не на неё, а куда-то вверх. Лицо было бледным, губы обмётаны, как в лихорадке. Там, на кухне, свет был жиденьким, тёмно-желтым – и было незаметно, а здесь, под яркой лампой, ватт в 100 с лишним, да ещё и без плафона – здесь это прямо бросалось в глаза.

«Совсем сдала», – подумала Лёлька, а вслух спросила:

– Ты про что?

– Я про Глашу. Я просила тебя..

– Присмотреть. Да, Аля. Я тебе, вот, крестом клянусь…. – Лёля вытащила из-под свитера маленький крестик на тусклой, медной цепочке. Крестик был очень старый, края были словно обточенные, оплывшие, как восковые свечки перед алтарем в конце службы. Алевтина расширила глаза.

– Какой он у тебя… никогда не видела.

– Я его только в дорогу надеваю. Когда очень в даль, и за руль. Оберегом. На повседневку не трачу, храню. Он не любит суеты.

– А я думала, ты мирская до мозга костей.

– Этакая насквозь приземлённая?

– Ну, да.

– Ну, вот и нет.

И обе засмеялись. Лёля тут же посерьёзнела, подняла крестик на уровень губ, приблизила ко рту, так, чтобы дыхание его касалось.

– Я тебе обещаю, – сказала она тихо и глухо. – Я обещаю тебе смотреть за Глашей, за рабой Божией Глафирой, и прийти ей на помощь, когда она попросит, или когда Боженька позовёт. Клянусь в том.

И легко поцеловала – сначала крест, потом Алевтину.

Обняла крепко, сдернула с плечиков шубу, подхватила сумку, и шагнула в открывшуюся перед ней дверь.

Алевтина погасила свет в коридоре, зашла в комнату рядом с кухней, включила маленький ночничок, встала у окна и смотрела, как Лёля отъезжает. Помахала рукой – она не увидит, конечно, но на душе легче, попрощалась, и потом долго сидела у окна.

Скоро уже невозможно будет скрывать от родственников правду. Начнется химиотерапия, полезут волосы, скоро всё полезет наружу. Как бы ни швырялась она, Аля, громкими словами, о том, что легла бы костьми, спасая Глашу, чтобы вернуть её на путь истинный – это были только слова. Сделать то, что она говорила, означало наложить на себя руки. А с этим пока не были готовы согласиться ни она, ни Глаша.

4. Лёля, Зоя, Глаша. Треугольник будущего

Заснеженный проспект, плавно переходивший в безымянный выезд на трассу, что огибала город, отходя от линии залива и возвращаясь к ней, был под завязку забит машинами. До того места, где от широкой асфальтовой ленты начиналась другая, поплоше и поуже, и приводила чуть ли не прямо к воротам их загородного дома – до этого места было ещё далеко. Пока что вокруг Лёли был ад – коллапс, паралич, а на часах стрелки уже летели к полуночи. И это она, Лёля, ещё даже до трассы не доехала, до неё и в свободном-то режиме следовало минут сорок катить, а тут…. Тут – она подозревала – выйдет часа полтора, а то и два. Ей надо было, конечно, либо уезжать раньше, либо надо было остаться – но теперь все эти рассуждения были ни к чему. Теперь – она застряла, и до дома доедет, в лучшем случае, завтра ввечеру. Потому что на свою трассу, по прямой, она встанет теперь не раньше половины третьего. Лёля любила ездить по ночам, но при этом всегда старалась подгадать так, чтобы предрассветные часы – самые муторные и опасные – встречать где-нибудь рядом с пунктом назначения. Чтобы если что – заехать на заправку и подремать там, прямо в машине, пару часов. После такого сна полноценно не восстановишься, но сил на паручасовой бросок хватит однозначно. А здесь получалось, что именно на эти предутренние часы и придется самый длинный и сложный кусок дороги. Плюс, пока она дотолкается в этой пробке до «большой воды», она устанет, как чёртова мать, и это ещё больше всё осложнит. Наверное, стоит попробовать объехать «затык», если конечно, её выпустят отсюда соседи по дороге. Если нет, придется тихо рулить к обочине, искать затишек, и ложиться спать на пару часов. Или искать тут, в округе, какую-то гостиницу или мотель, и прорываться туда. Заплатить за сутки и лечь спать – часов хотя бы до пяти, – а потом, отдохнув и поев, ехать, теперь уже не останавливаясь и не отвлекаясь. Тогда, возможно, она окажется дома к обеду и попадет хотя бы на вечерний приём. Банкетный зал, конферанс и концерт были заказаны и оплачены, а роскошное платье из шифона цвета угольных сапфиров ждало её уже больше двух недель. Её коротенькой стрижке, к счастью, были не нужны услуги парикмахера, макияж она делала всегда сама, а платье в этот раз было красоты настолько умопомрачительной, что к нему не требовалось ничего, кроме правильно подобранных туфель, которые тоже уже были наготове. К своему платиново-чёрному, геометрическому прокрасу волос, Лёля нашла обувь в том же стиле, на высоченной иссиня-чёрной шпильке, перехваченной узкими концентрическими кругами из плотной металлической ленты. Круги шли по всей высоте, сверху донизу, и от этого каблуки походили на небоскрёбы, опоясанные кольцами света через равные промежутки этажей, или на приборную панель или коридор космического корабля. Серебристо-белый верх, как меловой утес, вырастал из чёрных геометрических завитков, шедших понизу, узкой каймой, вокруг всего носа и боков. Туфли были похожи на город на берегу моря, платье – на ночное небо, а прическа Лёли – на полную луну в нём. И тонкий, молочного оттенка, узкий шифоновый шарфик, закинутый через горло назад, концами за плечи, вполне мог сойти за облака, посеребренные ночным светилом.

Лёля могла быть разной, но она всегда была сногсшибательна. И при полном параде на званом ужине, и матерящаяся, в грязном ватнике и резиновых сапогах, заляпанных извёсткой. Она всегда была непререкаемо эффектна, и только она и Бог знали, чего ей это стоило.

Соседи по дороге её выпустили, но объезд не задался. Навигатор упрямо наливался красным, бесконечно перестраивая маршрут, пока она металась по узким улочкам в стороне от проспекта. В конце концов, ей надоело это занятие, она приткнулась у какого-то двухэтажного здания и сняла телефон с подставки. Пора было написать, что, мол, задерживаюсь, и найти место для отдыха. Звонить Олегу не хотелось, проще было написать, что за рулём, что пробка, что еду, приеду, целую – и на этом всё. Разнервничается – сам позвонит, а нет – значит, нет. Собственно, она была уже не так и далеко от края города, если ей повезет, и она найдет что-то приемлемое, то около половины пятого утра можно спокойно стартовать, в эти часы пробок не существует в принципе.

Лёля жалела, что не уехала от Алевтины раньше, и жалела, что не могла остаться. И очень жалела, что не довелось встретиться с Глашей. Аля сказала, что у той сегодня ночная смена, но может быть Глафира просто не хотела видеть Лёлю. Она всегда была не слишком приветлива с новой папиной женой. У неё были сложные отношения с миром, во всяком случае в те годы, когда Лёля с ней познакомилась, но самые непростые из них были именно с отцом. Кажется, Глаша его очень сильно не жаловала, многое, как подозревала Лёля, дочь делала ему назло, и порой Лёле даже приходило в голову, что Глаша хочет рассорить родителей, разлучить их. Если так – своего она добилась, правда, не очень понятно для чего ей было это нужно. Зато было понятно, что хотя Алевтина и сотой доли не рассказала из того, что следовало бы, высказанную ею просьбу придется исполнять. Она, Лёля пообещала, и вовсе не по принуждению, а от чистого сердца. Но одно дело сказать «я сделаю», другое – сделать. А она так торопилась – даже телефон строптивой девицы не взяла у матери. Дома у неё был записан какой-то номер с пометкой Глаша, но фиг знает, может, она меняла номер, или ещё что-то. Она подумала, что утром надо позвонить Алевтине и взять телефон. И не забыть заказать духи! И всё-таки попытаться снова поговорить с Алей о её проблемах со здоровьем, хотя бы уговорить пройти основных врачей – кардиолога, невролога, гастроэнтеролога того же. Ладно, как вышло, так вышло. Значит, пока не время.