Елена Соколова – По кромке зла (страница 10)

– Думаешь, это связано?

– Ты никогда не задумывалась, почему самые светлые мысли приходят во время уборки квартиры?

– Нет. – Лёля наморщила лоб. – Погоди, а ведь правда! И почему?

– Потому, что упорядочивая пространство вокруг себя, ты упорядочиваешь и пространство в себе. Хаос внешний создает хаос внутренний. И наоборот. Когда человек в депрессии, в сомнениях – у него всё раскидано, разбросано…

– И всё ломается – я проверяла.

– Когда ломается – это значит, судьба теряет терпение.

– И что будет тогда?

– Тогда будет пинок. Под зад. Чтобы ты побыстрее поменял что-то.

– Что?

– Не знаю. Смотря по ситуации. Себя, жизнь. Работу, семью, город. На что тебя хватает в данный момент. Поменяется одно, за ним другое потянется, и так и пойдет цепная реакция. Просто нужно, чтобы она началась. Нужен катализатор. Пинок. На бытовом людском языке это называется «у нас проблемы» или «у них неприятности».

– Например?

– Пара аварий подряд на ровном месте…. Или одна крупная… болячки.. больница… протечки, завалы на работе… у меня была одна коллега, ездила классно, такая просто гонщица. Не поверишь, говорит, каждый день выезжаю из двора, и там сразу перекресток и светофор. И вот последние три года – во сколько бы я ни выехала, стоит мне вывернуть, моментально загорается красный свет. Утром, днём, ночью, в любую погоду, не важно – красный, и всё.

Аля замолчала, провела рукой по глазам, сжала руки в кулачки. Леля погладила её по руке.

– И что было дальше?

Алевтина усмехнулась, не открывая глаз.

– Не поверишь. Попала в аварию, потом в другую, потом больница, потом через пять лет ещё больница. Потом её начали щемить на работе не по-детски. Ушла. Машину пришлось продать, денег не было её содержать. И вообще денег не было. Потом нашла какую-то работу, с небольшим окладом. На дому. И начались чудеса. Парадоксальным образом стало хватать от зарплаты до зарплаты. Оказалось, что из одежды и ничего не надо и всё есть, а всё потому, что не стало денег шляться по торговым центрам и супермаркетам. Оказалось, что есть много удовольствий, которые не стоят ни копейки, например, аромат сирени, или облака на закате, похожие на креветок. Оказалось, что здоровье действительно дороже любых денег. И что счастье вполне может быть не мгновением, а стилем жизни. А на том светофоре для неё теперь почти всегда горит зелёный, когда бы она ни шла. Представляешь?

– Ты плохо выглядишь, – вдруг ни с того, ни с сего ляпнула Лёлька. И сама испугалась.

«Что это со мной?» – мелькнуло в голове. – «Я же не собиралась это говорить. Зря я так».

Аля поморщилась.

– Устаю. Вроде ничего не делаю – а устаю. На ровном месте. Руки-ноги ледяные всё время. Лихорадит. Температура как при бронхите – тридцать семь и пять, и ни туда, ни сюда. Как простуда затяжная. Может, после пневмонии вылечиться никак не могу, а может, и впрямь устала.

– А может, надоело тебе, наконец, по чужим углам скитаться? Давай, я с Олегом поговорю. Ну нельзя же так! Может, мы с ним к твоей сестре съездим? Разделим через суд, в конце концов. Не хочет размениваться – пусть деньгами отдаст. Олег добавит, купим тебе хоть однушку, если не хочешь слишком сильно быть ему обязана. Будет пусть маленькая, но своя. Зачем ждать так долго?

– Потому что приз для Глаши – вся квартира. Все четыре колеса, в смысле – комнаты. Ради этого я потерплю. Ну и в память о том дне на могиле отца.

– Ты копыта отбросишь, пока дожидаешься! – Неожиданная грубость стала неожиданной и для самой Лёльки, она покраснела и насупилась.

Аля даже не вздрогнула.

– Глашка останется. Ты помоги ей, пожалуйста. Мало ли что. Не бросай. Она хорошая. Пусть там глубоко это где-то запрятано, но она хорошая девочка. Её, знаешь, обхаживают там. И балуют. Из-за этого её изъяна.

– Тяги к мужчинам, ты имеешь в виду?

– Именно. Её даже берегут. Помнишь у Куприна, в «Яме»?

Леля нахмурилась. Куприна она не читала. И про книгу такую не слышала. Аля встала, вышла в коридор, достала темно-зеленый томик из книжного шкафа.

– Вот он. Я не буду тебе зачитывать, не бойся. Достала – просто показать. Роман одного из величайших художников слова. О публичных женщинах в публичном доме. Их жизнь, их нравы, боль и обиды. Люблю нежно. И роман, и Куприна. О нём сегодня не помнят, а эту вещь – не вспоминают совсем. Потому что здесь нарисовано то, что когда-то было только одним из кусочков общества, закоулочком, а теперь это – всё общество целиком. Сверху донизу. Публичный дом. Помнишь Мэрилин Монро с её «лучшие друзья девушки – это бриллианты»?

– Ну, это же была шутка! Или нет?

– В каждой шутке лишь доля шутки. А всё остальное – правда, которую в прежние времена доверяли оглашать только шутам. Остальных она приводила либо на костёр, либо на плаху. А в лучшем случае – в сумасшедший дом.

– И что в этой книге? – Лёлька ткнула пальцем в томик. Она хотела вернуть разговор из общих дебрей к конкретике, боялась, что Алю сейчас унесёт, как не раз бывало с ней в последние годы их брака с Олегом. Собственно, из-за этого брак и развалился – полностью и окончательно. Превращение жены из тихой хозяйственной мышки в пророчицу оказалось не по силам господину Завалишину, и он капитулировал. Сначала просто сбежал в недостроенный дом, а потом, решившись достроить, встретил Лёлю. И понеслось.

– Если вкратце, есть там некая Паша, в этом публичном доме, о котором роман написан. Она больна, Куприн рисует её недуг как начало безумия, и пишет, что именно эта болезнь заставляет её искренне и жадно отдаваться любому мужчине, кто бы её ни выбрал. И что якобы в бордель она попала добровольно. Хозяйка из-за этого недуга её балует всячески, оберегает. А Паша зарабатывает так много, что к обычным гостям даже не выходит, она, как говорят теперь, ВИП-вариант. И что интересно, многие из её постоянных клиентов в неё даже влюблены, пусть и на уровне «ниже пояса». А сама она в обычной жизни – добрейшее существо, бессеребренница, мягка, приветлива, и очень старается наладить дружбу с товарками, которые из-за этого ею брезгуют и презирают даже.

– Ты хочешь сказать, что Глаша больна психически?

– Это вряд ли. Она слишком рассудительна для этого. Но уверяю тебя, те же эскортницы, те, что зарабатывают бешеные бабки, они все – как Паша. Точнее, как Глаша. Без искреннего интереса к тому, чем занят, успеха не будет. Это аксиома любого бизнеса. Да и любой жизни, в принципе.

– Это, как с зелёным светофором? – Лёля, кажется, начинала понимать, зачем Аля всё это рассказывает. Хочет обелить дочь. Нет, не обелить, просто дать понять, что Глаша в порядке, и что она живёт так, как она хочет и может, и не надо ей мешать.

– Угу. Видишь ли, с определенного момента, мы, лицемерные существа, начинаем помнить только то, что долг детей – помогать родителям, но забываем, что долг родителей – не мешать детям. Отпустить их. Иначе они так никогда ничему и не научатся. Глаша молода, она вполне может вернуться к нормальной, моральной жизни..

Лёля засмеялась. Алевтина погрозила ей пальцем, сделав «страшные» глаза.

– Помоги ей, Лёль. Не оставляй её. Олег ей не помощник, Вадик – тоже. Они – мужчины. Ты помоги, если что. И не говори им, не надо.

– Даже не собиралась. Ни сейчас, ни потом. И не скажу. А ты по врачам пройти не хочешь? Что-то больно мрачны твои речи.

– Я там уже была. Пока – ничего серьёзного. Будет плохо – я тебе скажу. А речи… Под Богом все ходим, Лёлик, сегодня есть мы, завтра – нет. На улицу вышел, на остановку встал, и тут пьяный мачо не ту ногу на педаль поставил – и остановка всмятку, и ты тоже. А ничто не предвещало. Дорогу переходил – и не перешёл. Примеров бездна. Утром встал – вечером лёг, насовсем. Как там говорил Воланд на Патриарших: «Плохо не то, что человек смертен, плохо, что он внезапно смертен, вот в чём штука». Поэтому и прошу – пригляди за ней. Она хорошая девочка. Вон – и деньги, и по дому, и массаж мне делает безотказно. Ноги, шею. Шея очень болит последний год, и крестец ещё. Сижу много. И стою. А уже нельзя после пятидесяти. После пятидесяти – или ходить, или лежать. Стоять, сидеть – противопоказано.

Аля повертела солонку в руках, поставила, снова взяла в руки.

– И кстати, массаж она делает действительно хорошо. У неё руки – большие, тёплые. Когда массирует, они у неё словно нагреваются, от них прямо жар идёт, будто печечки маленькие. Я порой даже целителей вспоминаю, тех, что наложением рук лечили в легендах да сказках. Может, это вообще как-то связано. Вот эта животность, эта страсть к тактильности, к осязательным ощущениям, схлестнутая с бешеной эмоциональностью, тягой к неизвестному, с отвагой безбашенной и любопытством, что сильнее страха. Может, это как оборотная сторона того, что ей ещё не дано, может, судьба ещё вывернет её куда следует. Она и массажем могла бы зарабатывать не меньше, я думаю. У неё же не только техника, после её рук, кажется, земля под ногами прочнее становится. У них на курсе была ещё девочка, тоже руки чуть ли не как у хилера филлипинского, а в итоге ушла.

– Почему?

– Сказала, что терпеть не может трогать людей. Барьер. Канал эмоционально-тактильной связи с окружающим миром оказался закрыт.

– А может, эти руки …. – Лёля осеклась. Мысль была интересной, но слишком неприличной.