Елена Сноу – Таня. Двойная жизнь (страница 2)

Поднимаюсь по лестнице. Ступени стёртые, бетонные, с железными набойками на краях. Перила деревянные, тёплые от чужих ладоней. Стены выкрашены в зелёный до середины — старый советский стандарт, — выше побелка, местами облупленная. Я иду медленно. До пары ещё десять минут.

В аудитории пусто. Пахнет мелом и мокрой тряпкой. Я сажусь на крайний ряд, у окна. Достаю конспект. Ручку — простую, синюю, с обгрызенным колпачком. За окном — крыши, небо, ветка тополя. Листья зелёные, с желтизной по краям.

До этого было утро. Моё утро.

Я просыпаюсь в шесть. Комната — восемь квадратных метров, съёмный угол в коммуналке на Васильевском. Окно выходит во двор-колодец, и солнце сюда не заглядывает даже в полдень, только серый свет, который не греет. Стены оклеены старыми обоями в цветочек — такими же, как мамина клеёнка на рынке. Умывальник в углу, с потёртой эмалью и ржавым пятном вокруг слива. Кран подтекает. Я слышу, как капли считают секунды. Раз. Два. Три. Встаю до того, как они досчитают до ста.

Утренний ритуал всегда одинаковый. Вода из крана ледяная, газовая колонка не справляется по утрам — все соседи включают одновременно. Я умываюсь быстро, без мыла. Мыло сушит кожу. Вытираюсь своим полотенцем — жёстким, с синей полосой. Зубная паста «Жемчуг» — дешёвая, в бело-голубом тюбике. Чищу зубы тщательно, считая до шестидесяти. На счёте тридцать два челюсть сводит от холода. Я продолжаю. Пятьдесят. Пятьдесят пять. Шестьдесят. Сплёвываю пасту. Рука на миг замирает, упираясь в край раковины. Три секунды. Раз, два, три. Всё. Дальше. В зеркало не смотрю. В зеркале — лицо, которое я не хочу видеть до того, как надену маску.

Завтрак: чай без сахара, хлеб с маргарином. Хлеб вчерашний, но это ничего. Я ем стоя, глядя в стену. На стене — трещина, идущая от розетки к потолку, извилистая, как русло реки. Я знаю её наизусть. Трещина не меняется. Это успокаивает.

Одеваюсь. Джинсы, свитер, пальто. Шарф — тот самый, купленный на первый конверт. Проверяю рюкзак. Конспект — на месте. Бельё — на месте. Шов между ними цел. Конверт в боковом кармане. Пейджер на поясе.

Выхожу из комнаты. В коридоре пахнет жареным луком и кошачьим туалетом. Соседка, тётя Рая, гремит кастрюлями на общей кухне. Она не спрашивает, куда я иду. Она вообще ни о чём не спрашивает. Это удобно.

Дверь подъезда хлопает за спиной — глухо, тяжело, с металлическим лязгом; и этот звук на секунду прибивает меня к месту, потому что точно так же хлопала дверь нашей квартиры, когда мама уходила на рынок и я оставалась в тишине прихожей, где пахло старой обувью и почему-то яблоками, хотя яблок у нас никогда не было. Секунда. Я выдыхаю и иду к мосту. Воздух пахнет мокрым асфальтом.

Каждое утро одно и то же.

Шов держит. Я держусь.

Глава 2. Подруга, которая не спасёт

— Ты удобная, — сказала она.

— Удобных не бросают.

Я запомнила.

Я всегда запоминаю.

Мы встретились в кофейне на Васильевском, между парами. Шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Трамваи шли редко. Я вышла с запасом.

Я вошла раньше, чем мы договаривались. Алиса ещё не видела меня. Я на секунду задержалась у двери, поправляя шарф, и увидела её — настоящую, без маски.

Она сидела, ссутулившись, и быстро набирала сообщение. Брови сведены к переносице. Большим пальцем она ударила по кнопке отправки резче, чем нужно. Потом положила телефон экраном вниз — всегда так делала, когда не хотела видеть ответ. Взяла чашку, сделала глоток. Потом ещё один. Закрыла глаза — на три секунды. Я считала. Раз. Два. Три. Открыла. Лицо снова стало тем, которое я знала: спокойным, сытым, без сюрпризов.

Алиса сидела у окна, спиной к залу, и пила капучино из высокой чашки. Когда я подошла, она не обернулась. Смотрела в телефон — Siemens, тяжёлый, с выдвижной антенной, — нажимала кнопки. Ноготь был длинный, покрытый тёмно-красным лаком. На безымянном — кольцо, тонкое, золотое. Не её стиль. Может, подарок. Может, забыла снять после встречи. Я не спросила.

В кофейне пахло растворимым кофе и корицей. На стене висели круглые часы. Они тикали громко, на всё помещение. За соседним столиком две женщины обсуждали цены на гречку. У одной в ухе — крупная серьга, золотая, с красным камнем, и когда она поправляла волосы, серьга звякала о трубку телефона-автомата, висевшего тут же, на стене. Я повесила пальто на крючок, села напротив. Алиса подвинула мне чашку. Американо, без сахара.

— Ты опоздала на четыре минуты, — сказала она, не поднимая глаз от экрана.

— Трамвай стоял на мосту.

— Врёшь. Ты пешком ходишь. Ты говорила.

Я не ответила. Отпила кофе. Он был горячий, обжигал нёбо. Я не поморщилась.

Алиса вдруг опустила телефон и посмотрела на меня — не так, как обычно, не с прищуром, а просто. Устало.

— Знаешь, что мне подарил вчерашний? — Она тронула мочку уха, где покачивалась серьга — длинная, с фальшивым изумрудом. — Вот это. Сказал: «Тебе идёт зелёный». Идиот. У меня глаза серые.

Я опустила взгляд на её руки. Позолота уже слезала у застёжки.

— Я их заложу, — сказала Алиса буднично. — В ломбард на Садовой. Там дают нормальную цену. Куплю сапоги на зиму. Мои прохудились.

— А если он спросит? — сказала я.

— Скажу, потеряла. — Она пожала плечами. — Они теряют нас. Мы теряем серьги. Всё честно.

Она снова взяла телефон. Я смотрела на неё. Она не выглядела расстроенной. Но в тот момент — может быть, из-за того, как она трогала мочку уха, — я впервые увидела трещину. Не в ней. В её броне. Тонкую, как волос. Я хотела спросить: «Ты когда-нибудь плачешь?» — и не спросила. Потому что если бы она ответила «да», всё бы сломалось.

Алиса отложила телефон экраном вниз и посмотрела на меня. У неё были светлые волосы, уложенные в низкий пучок, и брови, выщипанные в тонкую линию. Ей было двадцать три. Лицо спокойное, сытое, как у человека, который давно перестал ждать сюрпризов.

— Как прошло в четверг? — спросила она.

В четверг у меня был клиент. Пожилой, молчаливый, в дорогом костюме. Он заплатил ровно, без торга, и ушёл раньше времени. Я не запомнила его лица. Я никогда не запоминала лиц.

— Нормально, — сказала я.

— Нормально, — повторила Алиса с усмешкой. — Ты всегда говоришь «нормально». Можно подумать, ты не в постели с мужиком, а сдала зачёт по физкультуре.

Я отпила ещё кофе. Горячо. Нёбо уже онемело.

Алиса достала из сумки пачку сигарет — «Parliament», мягкая пачка, — повертела в пальцах, но закуривать не стала. Здесь не курили, висела табличка. Она постучала пачкой по столу. Раз, другой. Потом убрала обратно.

— Слушай, есть клиент на субботу. Молодой. Нервный. Но платит хорошо. Очень хорошо. Я бы сама взяла, но он просит… — она сделала паузу, — …тихую. Сказал, не любит, когда болтают. Я сразу про тебя подумала.

— Хорошо, — сказала я.

— Правда? Без вопросов? Без «а что за тип»?

— Ты сказала: платит хорошо. Этого достаточно.

Алиса засмеялась. Смех у неё был короткий, сухой, как кашель. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с любопытством.

— Ты странная, Таня. Ты вообще ничего не спрашиваешь. Ни про цену, ни про условия, ни про то, что он любит. Тебе правда всё равно?

Я пожала плечами.

— Какая разница?

— Работа есть работа, — передразнила Алиса. — Ты хоть раз называла это работой при ком-то? Кроме меня?

Я не ответила. Посмотрела на свою руку, сжимавшую чашку. Короткие ногти, заусенец на указательном пальце — я сгрызла его утром, пока ждала звонка от Алисы. Пальцы сжались вокруг чашки сильнее, костяшки побелели. Я заставила их расслабиться. Чужая рука. Эта рука будет делать всё, что нужно. Я разрешу ей.

Алиса наклонилась вперёд, поставила локти на стол. Кофе в её чашке давно остыл, пенка осела, но она не пила.

— Ты думаешь, это можно отделить? Вот ты сидишь здесь, студентка, отличница, пьёшь американо. А вечером поедешь в отель. И ты правда считаешь, что это две разные женщины?

Я смотрела на неё. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные. Ни злости, ни участия. Только любопытство.

— Это я, — сказала я. — Там — я. Здесь — я. Просто по-разному.

— Просто по-разному, — повторила она. — Ну-ну.

Она отвернулась к окну. За стеклом шёл дождь. Прохожие прятались под зонтами, перебегали дорогу, поднимали воротники. Дождь усиливался.

Потом Алиса снова повернулась ко мне, полезла в сумку и достала купюру. Сто долларов, старая, с Franklin'ом. Положила на стол между нами, прижала пальцем.

— Смотри сюда. — Она указала ногтём на край купюры. — Вот здесь, где воротник. Проведи пальцем. Чувствуешь? Шершавый. Если гладкий — фальшивка. Ещё на просвет: водяной знак. В настоящей портрет Франклина и водяной знак совпадают, а в фальшивой один темнее, другой светлее. — Она замолчала. — Всё. Остальное не важно. Эти две проверки запомни. Руками. Не глазами. Клиент может выключить свет. Или ты будешь в баре, где темно. Или он положит деньги на тумбочку, и ты не захочешь включать лампу. Тогда проверяешь руками.

Я закрыла глаза. Провела пальцами по бумаге. Шершавая. Ребристая. Настоящая.

— Теперь вот эту. — Она достала из другого отделения ещё одну купюру, тоже сто долларов, и вложила мне в руку. — Это фальшивая. Мне впарили в прошлом году. Я тогда ещё не умела проверять.

Я закрыла глаза снова. Эта бумага была глаже. Воротник не чувствовался. Почти как обычная бумага.