Елена Сноу – Таня. Двойная жизнь (страница 4)
— Извини. Я просто не очень… — осёкся. — Я первый раз плачу за это.
Я кивнула. Это ничего не меняло.
— Ты молчишь, — сказал он. — Это хорошо. Алиса сказала: тихая. Я люблю, когда тихо.
Он поставил бокал. Подошёл к кровати, сел на край. Сцепил пальцы в замок. Костяшки побелели. Я смотрела на его руки. Мои руки лежали на подлокотниках. Дыхание было ровным.
— Ты похожа на одну женщину, — сказал он вдруг. — Она тоже молчала. Но по-другому. Как будто меня не было. А ты молчишь, как будто… ты здесь.
— Я здесь, — сказала я.
Он поднял глаза. Что-то в его лице дрогнуло.
— Можно тебя обнять? Просто обнять. Без всего.
Пальцы сжались на подлокотнике. Я хотела сказать «нет» — и сказала «да».
Он подошёл. Встал рядом. Нерешительно, как подросток, положил руки мне на плечи. Потом прижал к себе — несильно, осторожно. Я чувствовала запах его одеколона — древесный, холодный, дорогой. Его дыхание над ухом — неровное, прерывистое. Мои руки остались на подлокотниках.
— Ты тёплая, — сказал он тихо.
Мама никогда не называла меня тёплой. Меня вообще никто не называл тёплой. Может быть, он ошибся. Я промолчала.
Он отпустил меня. Отступил на шаг. Лицо было растерянное, как у ребёнка, который не получил подарок.
— Спасибо, — сказал он. — Этого достаточно.
Я кивнула. Встала. Прошла в ванную. Закрыла дверь.
В ванной пахло гелем для душа из гостиничного набора — маленький флакон, фольгированная крышечка. Я открыла кран. Вода пошла с перебоями — газовая колонка за стеной загудела, захрипела, и свет в ванной мигнул. Я замерла. Если колонка потухнет, ждать горячей воды придётся полчаса. Но она выровнялась. Свет тоже. Горячая вода полилась ровно — почти крутой кипяток. Я подставила руки. Кожа покраснела. Я смотрела на воду, стекающую по пальцам, и считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. На счёте «двадцать» я закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было жёсткое, белое, с тиснением «Выборгская».
Я посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычное. Как утром. Как в аудитории. Как всегда.
Я вышла из ванной. Он всё ещё стоял у стола. Конверт лежал на скатерти — рядом с винной каплей, которая уже впиталась в ткань. Я взяла его, не пересчитывая. Знала, что там ровно столько, сколько нужно на очередной взнос. Положила в рюкзак.
— Ты уходишь? — спросил он. Голос был глухой.
— Да.
— Я могу тебе позвонить? Когда-нибудь?
— Через Алису.
Я застегнула пальто. Надела рюкзак. Поправила лямку. Он смотрел на меня. Казалось, хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Я вышла.
В коридоре было тихо. Лампы всё так же горели через одну. Я шла к лифту. Нажала кнопку. Двери открылись.
В лифте я нажала «1». Двери закрылись. Из решётки динамика шипело. Кабина дёрнулась и поехала вниз — и вдруг я почувствовала запах. Его одеколон. Он остался на коже, под воротником пальто, там, где я не могла его стереть. Древесный, холодный. Я вдохнула — и что-то сжалось. Где-то в груди. Коротко. Без названия.
Двери открылись. Холл. Я вышла.
Девушки у лифта уже не было. Интересно, что она чувствовала в своём номере. Я оборвала мысль. Администраторша не подняла глаз. На улице шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Я раскрыла зонт и пошла к остановке трамвая. Запах уходил медленно, с каждым вдохом слабее. Через десять шагов я его уже не чувствовала.
Но в груди всё ещё сидело. Короткое. Тихое. Без названия.
Голова заболела сразу после лифта — тупая, давящая боль за глазами, как будто то, что сжалось в груди, медленно переползло в виски. Я шла по 8-й линии обратно. Витрина секс-шопа теперь горела — розовый неон отражался в лужах. Я прошла мимо, не замедляя шаг. На углу, у аптеки с зелёным крестом, я остановилась.
В аптеке пахнет спиртом и травами. За прилавком — женщина в белом халате, с усталым лицом и крашеными рыжими волосами. Она посмотрела на меня — и что-то в её взгляде изменилось. Не презрение. Не жалость. Оценка. Как будто она сканировала меня и видела больше, чем я хотела показать.
— Что нужно? — спросила она.
— Аспирин.
— Голова болит?
— Да.
Она повернулась к полке, достала упаковку — дешёвый, отечественный, в бумажной облатке. Положила на прилавок. Назвала цену. Я достала кошелёк, вынула купюру. Женщина смотрела на мои руки. На заусенец. На короткие ногти. Наверное, она видела много таких рук.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Она не улыбнулась. Я вышла.
Дома я включила чайник. Он зашумел. Я сняла пальто. Повесила на крючок. Рюкзак поставила на стул. Села на кровать.
Конверт лежал в боковом кармане. Я достала его. Открыла. Пересчитала — раз, два, три. Десять купюр по тридцать долларов. Триста. Ровно. Я сложила их обратно.
Потом встала. Подошла к книжной полке — старой, деревянной, с отходящим шпоном. На полке стояли книги: учебник по философии, Кант в мягкой обложке, пара брошюр. Я взяла Канта. «Критика чистого разума». Тяжёлая, в твёрдом переплёте. Открыла на середине — там, где страницы были самые плотные, — и вложила конверт между ними. Закрыла книгу. Поставила на место.
Это был ритуал. Деньги не должны лежать просто так — в кошельке, в конверте, в рюкзаке. Деньги должны быть спрятаны в книге, которую никто не откроет. Никто не читает Канта. Это надёжно.
Чайник закипел и отключился. Я не стала наливать чай.
Села на стул. Смотрела в стену. На трещину от розетки к потолку. Она не изменилась. Всё та же — извилистая, как русло реки. Я знала её наизусть.
В голове всё ещё стучало. Я достала аспирин, выдавила таблетку из облатки, запила водой из-под крана. Вода была ледяная. Зубы заломило. Я не поморщилась.
Потом легла в кровать. Одеяло было холодное. Я смотрела в потолок. Там тоже была трещина — тоньше, короче, но тоже извилистая. Я считала. Раз. Два. Три.
Завтра — воскресенье. У меня нет пар. Нет встреч. Целый день, когда не нужно быть никем. Ни студенткой. Ни escort.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял тот мужчина — не лицо, я не запоминала лиц, а руки, сцепленные в замок, и красная капля на скатерти, и его голос: «Ты тёплая». И запах одеколона, который всё ещё сидел под воротником, хотя я знала, что он давно выветрился.
Я не знала, что буду делать завтра. Может быть, просто спать. Может быть, считать трещины.
Я уснула.
Глава 4. Взгляд, который длился
В понедельник я пришла на лекцию раньше обычного.
Воскресенье прошло никак. Я проспала до полудня, чего не позволяла себе никогда. Вечером легла снова. Уснула без снов.
Утром в понедельник всё вернулось на круги. Мост, вода, два пакета, шов цел. Я шла и думала: «Ничего не изменилось». Это успокаивало.
Лекция была общеуниверситетская — «Введение в философию», — которую читали для нескольких факультетов в большой поточной аудитории. Я села на крайний ряд, у окна. Моё место. Достала конспект. Ручку. Проверила, не загибаются ли уголки страниц. Всё было ровно.
За окном шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Деревья стояли голые, мокрые. Люди шли, подняв воротники. Октябрь ещё не начался, но уже чувствовался — в сырости, в ранних сумерках, в том, как свет фонарей отражался в лужах.
Аудитория наполнялась. Заходили студенты — те же, что всегда. Девушка с красным шарфом, которую я видела каждый понедельник, но имени не знала. Парень в очках, который всегда садился в первый ряд и записывал каждое слово преподавателя. Ещё несколько человек, чьи лица я узнавала, но не помнила, откуда. Они рассаживались, переговаривались, доставали телефоны — Siemens, Nokia, Motorola. У одного в руках был пейджер, он нажал кнопку, прочитал сообщение, убрал. Я сидела на своём месте. До лекции оставалось три минуты.
И тут он вошёл.