Елена Сноу – Таня. Двойная жизнь (страница 3)
— Поняла разницу?
— Да.
— Запомни руками. Не глазами. Руками.
Она забрала фальшивую купюру, убрала в сумку. Настоящую оставила лежать между нами.
— Эту оставь себе. Как эталон. Будешь сверяться.
— Зачем ты меня учишь? — спросила я.
Алиса посмотрела на меня долгим взглядом. Потом сказала:
— Потому что никто не научит. Кроме меня. Ты думаешь, это просто — лечь и встать? Нет. Это бизнес. В бизнесе тебя обманут при первой возможности. Я не хочу, чтобы тебя обманули. Ты пока слишком… целая.
— Целая?
— Почти целая. Это видно. — Она усмехнулась. — Но это временно.
Я смотрела на купюру. Портрет Франклина смотрел в сторону. Я провела пальцами по воротнику. Шершавый. Настоящий.
— А ты? — спросила я.
— Что я?
— Боишься?
Алиса замерла. Пауза. Потом она закурила, не обращая внимания на табличку, и выпустила дым в потолок.
— Я первая узнала, что такое деньги. Не от родителей. Не от парня. Сама. Мне было семнадцать, он был взрослый, заплатил пять тысяч. Пять тысяч. Я купила духи и туфли. И знаешь что?
Я молчала.
— Туфли давно выбросила. А духами пользуюсь до сих пор. — Она повернулась ко мне и улыбнулась — широко, но глаза остались прежними. — Вот так и живём. Туфли — в мусор, запах — на кожу.
Она не ответила на вопрос. Я не переспросила.
Она подозвала официанта, попросила счёт. Я полезла за кошельком, но Алиса махнула рукой:
— Я плачу. Ты же на мели. Вечно на мели, хоть и работаешь.
Мы вышли на улицу. Дождь хлестал по жестяному козырьку. Алиса раскрыла зонт — красный, яркий, с надломанной спицей, которая оттопыривалась вправо, делая его похожим на раненую птицу. Единственное цветное пятно на всей улице, и то дефектное. Я заметила это. Ничего не сказала.
Она шагнула ближе, под край зонта, и поправила мой воротник — резким, почти материнским жестом. Я почувствовала запах её крема для рук — аптечного, с мочевиной, которым пользуются те, кто моет руки по двадцать раз на дню. Запах был слабый, медицинский. И ещё — её духи. Приторные, сладкие. Теперь они останутся на моём пальто до вечера.
— В субботу в восемь. Адрес скину на пейджер, — сказала она. — И не опаздывай. Нервные клиенты — самые непредсказуемые.
— Я не опаздываю, — сказала я.
— Знаю. — Она отпустила мой воротник. — Поэтому и предлагаю тебе. Ты — удобная. Запомни это. Удобных не бросают. Удобным платят.
Она развернулась и пошла в сторону метро. Красный зонт покачивался над толпой, удаляясь. Сломанная спица всё ещё оттопыривалась. Я смотрела ей в спину, пока зонт не скрылся за поворотом, и на секунду мне показалось, что перед тем, как исчезнуть, она чуть замедлила шаг. Но может, просто ветер.
Я осталась стоять под козырьком. Капли стекали по жестяному откосу ровными струйками. Одна за другой. Я поправила лямку рюкзака и пошла на трамвай. До пар ещё сорок минут. Я успевала. Как всегда.
В трамвае пахло мокрой одеждой и сыростью. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали серые фасады, мокрые деревья, люди с поднятыми воротниками. От моего пальто пахло её духами — приторно, сладко. Я не снимала его, хотя в трамвае было тепло. Думала о фальшивой купюре, которая теперь лежала в моём кошельке, и о том, что у неё гладкий воротник. И о том, что у настоящей — шершавый. И о том, что Алиса не ответила на вопрос.
Я не знала, страшно мне или нет. Я вообще ничего не чувствовала. Просто сидела и считала остановки. Раз. Два. Три. Четыре. На пятой мне выходить. Я сбилась, начала заново. Раз.
Глава 3. Тело, которое ничего не чувствует
В субботу я вышла из дома в семь. До отеля на Васильевском двадцать минут пешком. Можно было трамваем, но трамвай означал ожидание на остановке под фонарём. Пешком — надёжнее. Шаги отмеряли время точнее колёс.
Алиса скинула адрес на пейджер утром: «ВАС 8 20:00». Василеостровская, дом восемь, восемь вечера. Я прочитала сообщение. Оделась и вышла.
Я шла по 8-й линии. Субботний вечер — редкие прохожие, в основном пары. Девушка в короткой куртке, смеётся, держит парня под руку. У неё розовый зонт — не красный, не сломанный, обычный. Она не смотрит на меня. Никто не смотрит. Я иду быстро, но не спешу. Опаздывать нельзя, но и приходить раньше — тоже. Приду раньше — буду ждать в холле или на улице. И то и другое плохо. В холле — администратор. На улице — кто угодно.
Я рассчитываю время так, чтобы подойти к дверям ровно в восемь. Не раньше, не позже. Это часть правила.
На углу 8-й линии и Среднего — вывеска. Розовая, с неоном, который ещё не зажгли. «Интим-салон». Витрина задёрнута, но сквозь щель в шторе видно манекен в кружевном белье. У манекена нет головы. Я смотрю на него секунду. Думаю: «Никогда туда не зайду. Не из стыда. Из страха, что кто-нибудь увидит, как я выхожу». Это смешно: я иду в отель к незнакомому мужчине, но боюсь витрины секс-шопа. Я не анализирую это. Просто фиксирую. Иду дальше.
Запах с Невы здесь слабее, чем на мосту. Пахнет мокрым кирпичом и откуда-то — жареным луком. Из открытого окна на втором этаже доносится телевизор — субботний выпуск новостей. Диктор говорит о ситуации в Чечне, но слов не разобрать.
Отель «Выборгская» — старое здание советской постройки, облупленный фасад, тусклая вывеска. У входа стоит мужчина в тёмном пальто. Курит. Когда я прохожу мимо, он поднимает глаза. Я не отвожу взгляд. Прохожу в дверь.
Внутри пахнет хлоркой и сырой штукатуркой. Вестибюль узкий, тёмный. Администратор за стойкой — пожилая женщина в вязаной жилетке поверх форменного платья. На стойке — табличка «Мест нет», лампа с зелёным абажуром и пепельница, полная окурков. Она поднимает глаза, скользит по моему лицу и опускает обратно. Я прохожу мимо. Она ничего не спрашивает. Здесь не спрашивают.
У лифта стоит девушка. Молодая, чуть старше меня. Светлые волосы собраны в хвост. Пальто — тёмно-синее, дороже моего. Смотрит прямо перед собой. Я встаю рядом. Мы не смотрим друг на друга, но я знаю: она тоже ждёт лифт наверх. Она тоже работает. Мы никогда не заговорим. Но мы узнаём друг друга всегда — по отсутствию багажа, по тому, как не смотрим на администратора, по тому, как пальцы сжимают ремешок сумки.
Лифт приходит. Двери открываются. Она входит первой, нажимает «3». Я вхожу следом, нажимаю «4». Двери закрываются. Мы стоим молча. Её духи — лёгкие, цветочные, не приторные. Мои — никакие. Я не пользуюсь духами на встречах. Запах остаётся на коже клиента, а я не хочу ничего оставлять.
На третьем этаже двери открываются. Она выходит, не оборачиваясь. Я еду дальше одна.
Двери открываются на четвёртом. Коридор длинный, серый, с ковровой дорожкой, протёртой до основы. Лампы горят через одну. Я иду, считая номера. 402. 404. 406. Вот он.
Я стучу. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.
Клиент молодой — моложе, чем я ожидала. Лет двадцать пять. Тёмные волосы, чуть влажные после душа. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Он смотрит на меня быстро, дёргано, переводя взгляд с лица на руки, на плечи, снова на лицо. Пальцы левой руки постукивают по дверному косяку — без ритма. Нервный. Алиса предупреждала.
— Таня? — Голос тихий, чуть сиплый.
— Да.
— Заходи.
Он отступает, пропуская меня. Я вхожу.
Номер стандартный: двуспальная кровать, застеленная бельём с бледным штампом гостиницы в углу, стол у окна, кресло с потёртыми подлокотниками, старый телевизор на тумбе. На столе — бутылка вина и два бокала. Один уже наполовину пуст. Второй чистый. Рядом — пепельница, полная окурков. Шторы задёрнуты, хотя за окном ещё не стемнело. От настенного бра с треснувшим плафоном идёт желтоватый свет. Бра жужжит. Тихо, на одной ноте, как комар. Этот звук ровно ложится под его дыхание.
Я повесила пальто на спинку стула. Поставила рюкзак на пол. Он не спросил, что внутри. Никто не спрашивал.
— Вина? — Он кивнул на бутылку.
— Нет.
— Совсем?
— Я не пью на встречах.
Он кивнул. Налил себе ещё. Рука чуть дрожала. Вино плеснулось о край бокала. Красная капля упала на белую скатерть, растеклась — медленно, как живое. Он посмотрел на неё. Ничего не сказал.
Я села в кресло. Он остался стоять у стола, держа бокал двумя руками, как греют чай. Я смотрела на него ровно. Без ожидания. Без любопытства.
— Ты… давно этим занимаешься? — спросил он.
— Какая разница?
Он издал короткий смешок — нервный, почти извиняющийся.