Елена Сноу – Таня. Двойная жизнь (страница 1)
Елена Сноу
Таня. Двойная жизнь
Аннотация
Сентябрь 1999 года. Петербург. Таня — студентка философского факультета, отличница с ровным конспектом без помарок. Она переходит мост дважды в день: утром идёт на пары с Кантом в рюкзаке, вечером — на встречи с мужчинами, спрятав кружевное бельё в отдельный пакет. Две жизни, которые не должны соприкоснуться.
Когда в аудитории появляется Дима — парень, который замечает то, чего не видят другие, — отлаженный механизм двойной жизни даёт трещину. Таня стоит перед выбором: продолжать прятаться или рассказать всё — и себе, и ему.
«Таня. Двойная жизнь» — это история о выживании в мире, где тело становится валютой, а чувства — роскошью. О диссоциации, стыде и исцелении. О том, как трудно появиться на свет в двадцать лет и как важно, чтобы кто-то сказал: «Ты тёплая».
Книга дополнена дневником читателя, поэтическим циклом и психологическим послесловием.
Предисловие автора
Я не спасаю Таню. Я не осуждаю её. Я просто даю ей слово — и иду рядом, пока она учится не прятаться.
Эта книга написана от первого лица. Всё, что вы почувствуете, читая её, — правда тела, а не оценка морали. Если вам когда-нибудь казалось, что вы живёте две жизни, — возможно, вы встретите здесь себя.
Действие происходит в Петербурге конца девяностых. Это важно. Время, когда шанс на будущее иногда оплачивался тем, о чём не принято говорить. Я старалась передать дух эпохи — не через ностальгию, а через детали, запахи, звуки.
Таня не ищет вашего сочувствия. Она просто делает то, что должна.
Часть I. Двойная жизнь
Глава 1. Там, где я перестаю быть собой
Утро пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. С Невы тянет йодом и ржавчиной — запах портовой воды, который въедается в одежду и остаётся на коже, даже если не прикасаться к перилам. Где-то на Среднем проспекте тарахтит «Икарус», выпуская клуб чёрного дыма, и дым этот оседает на тротуарах жирной плёнкой. Чайки орут над мостом истошно, будто их режут, а снизу, с воды, доносится низкий гудок буксира — долгий, хрипловатый, как кашель старика. Я не вздрагиваю. Я привыкла.
Я иду по мосту. Вода внизу чёрная, тяжёлая, как масло. Солнце низкое, но пока греет — по-осеннему, слабо, как через двойное стекло. С Финского залива дует ветер — не холодный ещё, но уже настойчивый, пробирается под шарф, трогает ключицы. Под ногами — гранитная крошка, мелкие лужицы после ночного дождя. Трамвайные пути блестят. Я не ускоряю шаг. Я никогда не ускоряю шаг на мосту.
Я знаю, что будет, если ускорить. Сначала собьётся ритм. Потом я неправильно отвечу на семинаре, потом опоздаю на встречу — и всё посыплется, как домино, которое я строила с семи лет. Он разозлится. Конверт не будет полным. Я не заплачу за семестр. Мама заплачет — второй раз, но теперь не от радости. Я обрываю мысль. Не ускоряю шаг. Так надо.
В рюкзаке два пакета. В одном — конспект по истории философии, тридцать страниц, прошитых степлером. Во втором — бельё. Кружевное, узкое, на размер меньше моего настоящего. Я заворачиваю его в отдельный пакет, всегда один и тот же, плотный, из книжного магазина на Литейном. Он серый, не прозрачный. Это важно.
Я проверяю шов пальцами — привычка, уже автоматическая. Провожу по краю, от уголка к уголку. Шов целый. Кружево внутри жёсткое, накрахмаленное, ещё ни разу не стиранное. Я купила его на деньги из второго конверта. Размер меньше моего настоящего, но это не важно — я всё равно не ношу его долго. Если шов когда-нибудь разойдётся, конспект и бельё встретятся. Я знаю это. Но белью всё равно.
Я выбрала этот пакет в августе. Зашла в книжный на Литейном, ещё не зная, понадобится ли он мне. Ходила между стеллажами, трогала корешки. Кант, Гегель, Маркс — все в твёрдых обложках, не по карману. Купила тонкую брошюру про диалектику, и продавщица положила её в серый пакет с логотипом — раскрытая книга и чернильница. Я вышла на улицу, посмотрела на пакет и поняла: подойдёт. Не просвечивает. Не рвётся. Не привлекает внимания. Теперь я заворачиваю бельё только в такой. Если порвётся — куплю новый у той же продавщицы. Она уже узнаёт меня: «Опять брошюру?» Я киваю. Она не знает, что я выбрала её магазин не из-за книг.
Я прохожу мост до середины. Здесь ветер сильнее — дует с залива, но пока не холодный, просто свежий. Пахнет водой и ржавчиной. Я не ускоряю шаг. Утром иду на пары — медленно, ровно. Вечером иду на встречу — тоже медленно, тоже ровно. Между ними — мост. Я перехожу его дважды в день. Это мой шлюз.
Кант считал, что человек не должен быть средством. Я не спорю с Кантом. Я просто застёгиваю рюкзак.
В прошлом году я не прошла на бюджет. Стояла у списков в коридоре приёмной комиссии, водила пальцем по строчкам — моей фамилии не было. За окном был август, жара, на Невском пахло жареными пирожками и соляркой. Мама ждала звонка. Я вышла на улицу, села на скамейку у входа. Час. Потом в буфете встретила Алису. Мы разговорились в очереди. Она была старше, яркая, пахла духами — приторными, сладкими. Спросила, что случилось. Я сказала. Она кивнула, достала из сумки ручку, написала номер на бумажной салфетке. «Если захочешь остаться в Питере — позвони. Это шанс». Я позвонила через неделю.
Потом был первый конверт. Алиса вложила его мне в руку — пальцы у неё были холодные, несмотря на сентябрь. Хруст купюры. Её духи ударили в нос — приторные, сладкие, от них першило в горле. «Теперь ты можешь купить себе что-то. Не маме. Себе». Я взяла конверт и подумала: «Почему у неё такие холодные пальцы?» — и тут же одёрнула себя: «Не смей. Она помогает тебе». Я купила шарф. Не из радости. Просто чтобы что-то грело.
Сегодня пятница. В пятницу у меня семинар по философии в десять, а в восемь вечера — клиент в отеле на Васильевском. Я успеваю и туда, и туда. У меня всегда есть запас. Я рассчитываю время с точностью до минуты. Это работает. И пока это работает, вопросов нет.
На середине моста я останавливаюсь. Это тоже часть правила. Кладу руки на перила. Чугун ещё не ледяной — сентябрь, — но уже холодный. Где-то внизу идёт вода. Тяжёлая, чёрная, беззвучная.
Я знаю цену деньгам. Знала с семи лет.
Рынок на окраине, 1992 год. Мама стоит за прилавком — раскладной стол, застеленный клеёнкой в цветочек. На клеёнке — джинсы «Мальвина», варёные, с высокой талией, и пара футболок с Микки-Маусом. Я сижу под прилавком, на коробке из-под бананов. Пахнет пылью, переспелыми бананами и чужой обувью — резиной, кожей, мокрыми тряпками. Я смотрю на ноги. Ноги подходят, отходят, останавливаются. Туфли стоптанные. Кроссовки «Адидас» — редкость. Голоса гуляют над головой: «Почём джинсы?», «Бери, пока есть», «А пакет дадите?» Мама говорит быстро, громко, чужим голосом. Когда покупатель уходит, она замолкает. Я слышу, как она вздыхает — коротко, носом. У меня затекает шея — нельзя поднять голову, нельзя помешать. Я терплю.
Один раз она суёт мне под прилавок половинку «Сникерса» — липкую, в шоколадной крошке. Я ем и продолжаю следить за ногами. Думаю: «Вот что такое деньги. Это когда можно дать ребёнку шоколадку, а можно не дать».
Вечером мама пересчитывает купюры на кухне. Руки у неё красные, в трещинах. Она складывает рубли в одну стопку, доллары в другую. Долларов всегда мало. Я сижу рядом и молча считаю вместе с ней. Раз. Два. Три. На двадцати семи мама говорит: «Хватит. На метро и хлеб». Остальное — в конверт. Конверт лежит в жестяной банке из-под чая, за плитой. Я знаю, где он. Я никогда его не трогаю.
Когда я сказала маме, что поступила на бюджет и получаю стипендию, она заплакала. Первый раз за много лет. Я стояла и смотрела, как слёзы текут по её щекам. Молчала. Думала о том, что конверт за плитой, наверное, почти пуст. И что мой конверт — в боковом кармане рюкзака — лежит ровно. Триста долларов. Плата за семестр. Я никогда не скажу ей, откуда они. Это тоже часть правила.
В кармане пальто — пейджер. Маленький, чёрный, Motorola, экран показывает девять тридцать две, и до пары ещё двенадцать минут, а до вечера — целая жизнь, которую я проживу дважды. Вчера Алиса скинула адрес отеля на Васильевском и время: «20:00». Я не могу ответить на пейджер. Чтобы подтвердить, нужен телефон-автомат. Я найду его после пар.
Я убираю руки с перил. Вода течёт. Мост стоит.
Поправляю шарф — и иду дальше. Рюкзак висит ровно, лямки не давят. Мост кончается. Я схожу с него. До корпуса семь минут.
У входа в университет висит расписание. Бумажка за стеклом, уголок загнулся. Аудитория 203, второй этаж. До пары ещё есть время. Я вхожу внутрь.
В вестибюле пахнет хлоркой — едкой, отдающей в нос химическим холодком, — и старой бумагой. Лампы дневного света гудят, одна моргает часто, с тихим цоканьем, как пейджер. Студенты толпятся у гардероба, галдят. Слышны обрывки разговоров: про сериал «Скорая помощь», про новых «Иванушек», про то, что в буфете кончились нормальные бутерброды, остались только с маргарином. Из приёмника на вахте тихо играет «Руки вверх» — про студентку, которая уезжает на каникулы.
Я снимаю пальто. Вешаю на крючок. Рюкзак оставляю при себе. Никогда не сдаю его в гардероб. Правило.