Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 9)

Он вытащил из земли пехотную лопатку, показал остриём в сторону поваленного дерева:

– Вон же она, вон. Неужто не видишь? Топчется между воронками. Держи правее, говорю. Слушай, уж не от наших ли сбежала?

Он смещал голову то влево, то вправо, при этом его шея и плечи оставались неподвижными, как у восточной танцовщицы. Затем воткнул лопатку перед собой, оперся на неё обеими руками, пригнулся и радостно воскликнул:

– Да это же Фея, с нашего артиллерийского расчёта!

Дима поднял голову, присмотрелся и тоже узнал дивизионную тягловую лошадь. Свесив длинную гриву, Фея с удивительным проворством выдёргивала из песчаной почвы редкие травинки: нижняя челюсть отчванивалась и шлёпала по жёлтым зубам, над белой верхней губой пробегали морщинки.

– Ишь, замаскировалась, – обрадовался Егор, который, наконец, тоже разглядел за спутанными сосновыми ветвями коричневый лошадиный круп. – А, может, она и не наша? Может, какая другая лошадка, а? – он подозрительно прищурился.

– Какая-такая другая?

– Ну, не знаю, из колхоза сбежала.

Фея услышала разговор, подняла морду и посмотрела в их сторону. В её блестящих глазах отражался лесной хаос. В них корчила рожи сама война. Лошадь недовольно фыркнула, переступила с ноги на ногу, подёргала мускулистыми боками и снова углубилась в своё занятие.

– Да, нет же, Фея, точно она.

– А ты будто всех наших лошадей знаешь?

– Ну, так, всех, не всех, а Фея – она приметная. Масть у неё необычная, игреневая. Сама бурая, а грива и хвост – пепельные, как туман. И на морде – белая проточина. Ей ребята и кличку подходящую дали – Фея, волшебница значит. Дим, ну, скажи ты ему, ведь, правда?

Дима протёр рукавом пот со лба, а заодно, как будто невзначай, прошёлся по мокрым от слёз щекам и молча кивнул.

– С артиллерийского расчёта, значит. Что же это такое, а? Выходит, они уже всех наших порешили? – упавшим голосом проговорил Егор.

– Да, ну, это, ты чё…, – неуверенно пробасил Славик и обнял друга за узкие плечи. – Не выдержала шума, да и утекла. Сам знаешь, как там грохочет.

– Ага, лошади, они ведь пугливые, правда, Дим? – с надеждой спросил Егор и забрался поглубже под Славину подмышку.

Войсковые лошади-тяжеловозы были приучены и к бомбёжкам, и к грохоту канонады – их размещали в специальных укрытиях прямо возле огневых позиций. Дима знал это, но ответил коротким «да».

– Димка, жрать охота, а ещё больше – пить, – заныл Егор и облизнул пересохшие, растрескавшиеся губы.

– А я тут при чём? – удивился Дима.

– Пойди, поймай лошадку.

– Я лошадей не ем.

– Я тоже. Ну, ты же, вроде, этот, как его – скакун, а?

– Скакун – это конь. А всадника в артиллерии называют ездоком, – вяло, скорее, по привычке, поправил Дима.

– Димка, ну, хорош умничать, а? Поймай скакуна, сгоняй в деревню. Может, крестьяне хоть картошкой поделятся. Да водицы набери, побольше, сколько унесешь! Дядь Семён, дай добро.

Всё это время сержант задумчиво всматривался в марево, застлавшее лес. Он уже давно подозревал, что немцы постепенно берут их в кольцо. Теперь он был почти уверен, что самые важные подразделения дивизии разбиты и окружены. Отныне судьба отделения зависела только от него, и он принял решение:

– Хорошо, Дима, поймаешь коня – скачи в деревню. Только не храбрись без надобности, держи ухо востро.

Тихо подсвистывая, Дима подкрался к лошади, взобрался на широкую потную спину и вцепился обеими руками в гриву. Он мягко тыкал Фею то в правый, то в левый бок, направляя её через бурелом к опушке леса.

Пшеничное поле было усеяно воронками. По изрытой взрывами дороге медленно двигалась вереница беженцев. Одни тащили на себе узлы с вещами и продуктами, другие тянули тележки с нехитрым скарбом. Дети молча шли рядом с родителями, вздрагивая от каждого звука. По обочине тащился измученный скот.

Поравнявшись с пожилым мужчиной, Дима наклонился и спросил:

– Дедушка, вы откуда?

Старик остановился, поднял на него покрасневшие глаза и молча махнул назад.

– А куда идёте?

– Куда глаза глядят, – устало ответил тот.

Он снял с головы выгоревшую кепку, протёр потный лоб, пригладил редкие седые волосы.

– А ты, сынок, куда путь держишь?

– В деревню. У нас продовольствие закончилось, – ответил Дима, провожая взглядом проходивших мимо него людей.

– В деревню? В какую деревню? Разбомбили её, деревню-то, вот, всё, что от неё осталось, – старик грустно кивнул в сторону своих немногочисленных попутчиков.

– Мне бы хоть воды набрать, – упавшим голосом проговорил Дима.

– Что ты, что ты, – замахал на него руками пожилой собеседник. – Все колодцы отравлены, все водоёмы завалены трупами.

Он напялил на голову кепку, хотел продолжить путь, но Дима спешился и схватил его за руку:

– Дедушка, подождите, пожалуйста.

Вытащив из кармана бумажный свёрток, он протянул его мужчине.

– Вот, возьмите, тут письма. Товарищ мой каждый день своей девушке…, – он запнулся перед последним словом, с трудом выговорил его в прошедшем времени, «…писал».

Его собеседник взял пачку, повертел в руках и удивлённо посмотрел на Диму. Свои последние послания Коля сворачивал треугольником, адрес подписывал на чистой стороне.

– У нас конверты закончились, – коротко пояснил Дима.

Заключительное сообщение было написано рукой командира отделения. Дядя Семён собрал все хорошие слова, называя рядового Фоменко и верным товарищем, и дисциплинированным солдатом, и отважным бойцом, и лишь в самом конце приписал: «Пал смертью храбрых, защищая Родину». Буквы прыгали вверх-вниз, выбивались из строки, отказывались складываться в эти безвозвратные слова.

Мужчина понимающе кивнул:

– Хорошо, сынок. Если выберемся отсюда – отошлю.

Он сунул письма за пазуху и затрусил за удаляющимися односельчанами.

– Спасибо, дедушка. Ну, а я рискну! – прокричал ему вслед Дима.

Проводив беженцев глазами, Дима вскочил на коня и уже хотел отправиться дальше, как вдруг увидел на горизонте вражеские самолёты. Он приставил ладонь козырьком ко лбу и следил за их приближением в полной уверенности, что они не станут бомбить мирный обоз, а направятся к военным целям.

„Юнкерсы“ летели ровными рядами, как на параде, держа строгую параллель к земле, потом перестроились в одну колонну. Издалека казалось, что над дорогой повис змей-Горыныч. Чудище медленно опускало голову, за нею плавно снижались грязно-зелёные позвонки.

Люди и животные кинулись врассыпную. Матери накрывали детей своими телами. Пожилые супруги хватали друг друга за руки и падали вместе, так, чтобы ни осколки снарядов, ни пулемётные очереди не могли их больше разлучить. И все кричали, кричали от ужаса.

Скосив блестящий глаз, Фея встала на дыбы, перепрыгнула через придорожную канавку, но не успела удариться в бегство. Крупный осколок ударил в бок, и она грузно повалилась на землю. Диму отбросило взрывной волной. Он упал рядом с лошадью и потерял сознание. Он не слышал, как подъехал мотоцикл, не видел, как подошли двое в серой солдатской форме.

Высокий, мосластый солдат навёл на Диму дуло винтовки и попинал его в бок:

– Мёртвый?

– А чёрт его знает, – ответил второй.

Он был похож на первого, только чуть моложе и упитаннее. Нависшая надо лбом каска симметрично отражала крутой подбородок с выпяченной нижней губой.

– А вот мы сейчас проверим, – проговорил худощавый и хищно передёрнул затвор.

Знакомый щелчок ворвался в подсознание, разбудил инстинкт самосохранения. Дима поднялся на четвереньки. Он ещё не совсем пришёл в себя, и ему казалось, будто он до сих пор скачет на коне. Вцепившись пальцами в надломленные колосья, он забил ногами и захрипел:

– Но, но!

Схватившись руками за живот, согнувшись пополам и сведя вместе колени, молодой солдат топтался на месте огромными сапогами.

– Хельмут, держи меня, а то обмочусь, – всхлипывал он.

Его старший товарищ гоготал сдавленно, как сытый рождественский гусь, но по-прежнему не спускал с Димы глаз.

– Что это с ним, Хельмут? – простонал напоследок губошлёп.