Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 10)
– Похоже, контузия, – ответил бывалый.
– Контузия? А чё он тогда скачет?
– Это рефлекс. Ты когда-нибудь видел, как курицу режут?
– Не-е.
– Ну, Вернер, многое же ты потерял! Вот это я скажу тебе – цирк. Ей башку отрубят, а она носится вокруг плахи, носится, пока не упадёт.
– Без головы?
– Ага, – Хельмут посерьёзнел, вскинул винтовку. – Ну, так что – пристрелить?
Дима не понял всего диалога, однако уловил угрожающий смысл последнего высказывания. Он упал, уткнулся носом в землю и замер, притворяясь мёртвым.
– Не, Хельмут, погоди, пристрелить всегда успеешь. С контузией он всё равно далеко не убежит. Кстати, что он там лепетал?
– Чёрт его знает, вроде – „но, но“.
– Так он что, англичанин? – Вернер выпучил свои и без того огромные серые глаза.
– Да ну, – Хельмут обошёл вокруг Димы, нагнулся и ткнул дулом винтовки в красную звезду. – А это что?
От грубого толчка зазвенело в голове, и Дима снова потерял сознание.
– Это я и без тебя вижу. Но говорит-то он по-английски? – неуверенно возразил Вернер.
– Слушай, а может, он шпион?
Держа Диму на мушке, Хельмут вернулся на исходную позицию.
– Хм. Английский шпион в красноармейской форме? Не, если бы англичане кого-то и заслали, так к нам, а не к советам.
– Да, Вернер, ты прав, что-то не вяжется. А может, америкос?
– Янки? Скажи ещё австралиец. Знаешь, что, Хельмут? Не нашего ума это дело. Давай-ка, закинем его в люльку, да отвезём в штаб. Пусть они сами с ним разбираются.
Бунтарская щётка
– Марго! Сколько тебя ждать? Суп стынет! – разнёсся по дому раздражённый крик.
Маргарита вздрогнула. Выводить мать из терпения, особенно сегодня, вовсе не входило в её планы. Она собралась с духом, вышла из маленькой спальни, которую делила с сестрой, и хотела, как всегда, помчаться вниз, но вовремя спохватилась. Ветхий половик, заменивший добротную ковровую дорожку, мог в любую минуту съехать по деревянным ступеням. Тогда улетишь до самой прихожей.
С начала оккупации прошло чуть больше года. За этот небольшой промежуток времени отец обменял на продукты почти все мало-мальски ценные вещи: картины в позолоченных рамах, старинные гобелены, антикварный журнальный столик на гнутых ножках и секретер из красного дерева. На очереди стояли золотые украшения матери. Лишь семейную реликвию – синий фарфоровый сервиз производства королевской фабрики Royal Delft – родители решили сохранить любой ценой. Его завернули в газеты и убрали на чердак до лучших времён.
Их квартал находился вдали от индустриальных районов и городского центра, а потому почти не пострадал от налётов немецкой авиации. В доме даже уцелели все окна. Вот только парикмахерская, которая до войны кормила всю семью, практически опустела. Чтобы не обслуживать врагов, отец вынул из рамки над входом табличку с надписью „Kapperszaak“. В результате этого новых посетителей не прибавилось. А постоянные клиенты хоть и заглядывали в салон по старой памяти, но экономили на бородах и причёсках. Обмениваясь свежими новостями, они выпивали по нескольку чашек кофе и приносили одни убытки.
Маргарита спустилась вниз. Пересекая узкий коридор, она споткнулась о повреждённую мозаичную плитку и тихо чертыхнулась. Она немного постояла у высокой зелёной двери, потом глубоко вздохнула и шагнула в столовую, которая одновременно служила гостиной.
Эта узкая длинная комната, которую мать называла „лонжей“ и обставила с подобающим шиком, находилась по другую сторону коридора – напротив парикмахерской. До войны в ней регулярно собирался почти весь квартал. После каждой вечеринки прижимистый отец раздражённо стучал на счётах. Подводя итоги финансового ущерба, он громко бурчал: «И к чему такая расточительность?» Но мать неизменно отвечала: «Контакты нужно смазывать регулярно, как велосипедную цепь». От былого великолепия остались лишь диван и несколько кресел с потёртыми сиденьями из зелёного плюша. Они сиротливо жались к блекло-розовым стенам с бордовыми следами от картин.
Домашние сидели вокруг овального стола, освещённого старой керосиновой лампой. Младшие сёстры давно расправились с супом и неотрывно смотрели на пламя, как будто надеялись, что из закопчённой колбы выскочит Аладдин и снова наполнит тарелки до самых краёв.
Отец тоже закончил ужинать и пересел к окну, в свое любимое кресло-качалку. Он посасывал пустую курительную трубку и следил за стрелками напольных часов в ожидании вечернего „Голоса Борьбы Нидерландов“.
И только Беатрис, которой недавно исполнилось восемнадцать, с благопристойной миной скребла по лужице на дне тарелки. Старший брат Хэнк добродушно наблюдал за „светской львицей“, поглаживая редкие волоски на тяжёлом, как у отца, подбородке.
Мать буравила Маргариту глубоко запавшими, прищуренными глазами, гадая, что опять задумала эта „бунтарская щётка“. Наконец, колко спросила:
– Что стоишь, как вкопанная? Иль не голодна?
Маргарита расправила широкие плечи, независимым шагом обогнула стол, плюхнулась на стул и с вызовом откинулась на высокую спинку.
– Я записалась в Красный Крест! – провозгласила она, и, тряхнув тёмными упругими кудрями, принялась за еду.
Она долго готовилась произнести эту фразу. Она упражнялась перед зеркалом, пуская в ход весь голосовой диапазон, испробовав всю доступную мимику, но, задетая насмешливым тоном матери, выпалила её, как получилось.
Лицо матери покрылось красными пятнами. Она хватала губами воздух, но не могла вымолвить ни слова. Отец перестал качаться. Вынув изо рта трубку, он постучал по серебряной пепельнице, стоящей на подоконнике, медленно повернул длинное, обтянутое пергаментной кожей лицо и недоумённо уставился на дочь.
– В какой Красный Крест? Марго, я правильно понял, ты собралась в Немецкий Красный Крест? – спросил он тихо, но внятно, сделав ударение на слове „немецкий“.
– Угу, – пробубнила Маргарита, склонившись над тарелкой.
В комнате воцарилась тишина. Она опутала чувства и нервы, парализовала так, что стало трудно дышать. Хотя Маргарита поклялась себе не оправдываться, она не выдержала и сорвалась:
– Ну, и что? Я хочу стать медсестрой, хочу лечить людей! Что здесь плохого?
– Людей? Каких людей? Захватчиков, которые разрушили нашу страну? – опомнилась мать. – Ты в своем уме?
Отец отвернулся к тумбочке, стоящей в простенке между окнами. Повторяя, как проклятье: «Немецкий Красный Крест, немецкий Красный Крест», он медленно крутил регуляторы радиоприёмника. Старушка „Minerva“ отхаркалась обрывками немецких слов, повыла на разных частотах и, наконец, выбралась на волну Radio Oranje.
– Рубите нацистские головы! – прорвался сквозь последние хрипы певучий женский голос.
– Слышишь? Наша королева призывает к сопротивлению, – подхватила мать. – А ты?
– Вильгельмина? Ха! – презрительно фыркнула Маргарита. – А что же тогда сама-то смылась? Сидит себе в Лондоне, в безопасности. Попивает чаёк с королём Георгом. Чем она рискует? Ничем! Поднимите головы! Вот пусть сама сюда приедет и покажет мне, как это делать. Тогда я, может, и примкну к её „сопротивлению“.
Маргарита посягнула на святая святых, она задела честь Вильгельмины, всеми любимой и почитаемой правительницы Нидерландов. Такое кощунство привело мать в настоящее бешенство. Она, как Фурия, подлетела к дочери и залепила ей звонкую пощёчину.
– Надоело, всё надоело! – запальчиво закричала Маргарита, потирая горящую щёку.
Она перевела дыхание, прищурилась большими тёмно-серыми глазами и с презрением продолжила:
– А больше всего достала эта вонь. Меня от нее просто тошнит. Как будто круглые сутки жарим барбекю. Вот только мяса не видать!
Забросанный авиабомбами, город долго и надрывно горел. Пожары уже давно прекратились, но запах гари разбежался по всем улицам, проник в каждый переулок, застрял в самых удалённых тупиках. Но больше всего ему полюбились подвалы. Он засиделся в них, как незваный гость. Он прижился в них навеки, и никакие силы не могли выгнать его из этих укромных уголков.
Маргарита обвела взглядом сестёр, пристально посмотрела на старшего брата, ожидая если не поддержки, то хотя бы понимания, но они отводили глаза. Щека горела, но ещё больше жгла обида за это всеобщее отчуждение. Бросив ложку на скатерть, Маргарита вскочила на ноги и прокричала матери в лицо:
– И хватит меня колотить! Между прочим, я уже совершеннолетняя, и сама могу принимать решения.
– Пока ты сидишь за моим столом и ешь мой хлеб, решения здесь принимаю я! – рявкнул обычно миролюбивый отец и со всей силы хватил кулаком по краю тумбочки.
„Минерва“ прохрипела «не работайте на оккупантов», сбилась на вражескую волну и начала бодро вещать о последних успехах немецкой армии.
– Твой хлеб, отец, твой хлеб? И где же он, этот самый хлеб? Уж который месяц варим жижу на картофельной кожуре. В доме пусто. Почти всё вынесли. А когда менять будет нечего? Что тогда будем делать? Все клиенты разбежались, никому нынче не до причёсок. А все умные люди давно работают на немцев.
– Выходит, твой отец – дурак? – парировала мать, оскорбленно поджав тонкие губы.
Маргарита оторопела. Она вовсе не собиралась ссориться с отцом, тем более – называть его глупцом. Она вообще не хотела вступать в конфликт с семьёй. Зная отношение родителей к оккупантам, она все же надеялась убедить их в правильности своего решения. К сожалению, разговор принял совсем другой оборот. И опять благодаря матери, с её странным образом мышления и умением всё выворачивать наизнанку.